Один из наиболее заметных аспектов российского революционного опыта заключался в том, что за первую зиму большевистского правления не произошло никаких перемен к лучшему. Все главные декреты нового режима несли с собой дальнейший хаос и неурядицы. Опасения, связанные с нехваткой продуктов питания, лишь выросли после того, как летний урожай 1917 года оказался самым плохим за три года. Во многих местах наблюдался большой дефицит семян для весеннего сева. В Рязанской губернии могли остаться незасеянными более 1,4 млн акров. Кроме того, обострились и различия между губерниями по уровню наличия в них продовольствия. Положение в Воронежской губернии было относительно стабильное, но в соседней Рязанской губернии население страдало. Местные власти официально запретили вывоз картофеля в Москву, но огромное количество мешочников и мешочниц делало борьбу с ними невозможной. Многие железнодорожники прибегали к этим нелегальным источникам, чтобы прокормиться. И это порождало всеобщее беспокойство о судьбах железных дорог, фабрик и заводов[1223].

В число последствий издания декрета о рабочем контроле входили дальнейший развал производства на крупнейших заводах, закрытие новых предприятий и ускорение бегства людей из промышленных центров, особенно Петрограда и Москвы. В ноябре и декабре 1917 года фабрично-заводские комитеты отчаянно пытались добиться новых заказов на товары, старались изыскать топливо и прочее сырье и не имели средств, чтобы платить рабочим зарплату. Кроме того, сталкиваясь с административными проблемами, они обращались к техническому персоналу и управляющим в попытках не допустить закрытия своих предприятий и кое-где предоставляли им гарантированные должности в самих комитетах. На Франко-русском заводе, Петроградском металлическом заводе, обувной фабрике «Скороход» и на других предприятиях выборные комитеты играли роль «рабочих директоров» со всеми управленческими правами — начиная от решений о принятии к исполнению тех или иных заказов и кончая закупками сырья, установлением новых ставок зарплаты и контролем над всеми финансовыми операциями.

Новый — 1918-й — год не сулил ничего хорошего. Газета профсоюза приказчиков сообщала, что владельцы магазинов по всей стране прятали товары, похищали отчетность и готовились к закрытию. В Петрограде резко ухудшилось снабжение продовольствием и другими товарами. Пока люди мерзли в длинных очередях, чтобы купить причитавшуюся им дневную норму хлеба, составлявшую всего полфунта, петроградский профсоюз приказчиков потребовал от правительства немедленных шагов по установлению полного контроля над торговлей[1224]. Ситуация в некоторых частях страны тоже была тяжелая. Самарской губернии и другим частям плодородного Среднего Поволжья, как убедительно показал Орландо Файджес, угрожал голод. Российский историк Т. В. Осипова утверждает, что эсеры и другие члены сельских советов отчаянно добивались ослабления торговой монополии, в то время как многие жители промышленных городов требовали ее неукоснительного соблюдения. И в деревнях, и в городах главным источником продовольствия для многих людей оставались местные мешочники и черный рынок. В аграрной Саратовской губернии хлеб расхищали вооруженные банды. Они пополнялись вернувшимися с войны солдатами[1225].

В последующие недели, пока большевистская делегация во главе с Троцким вела под Брест-Литовском мирные переговоры, над промышленностью начали сгущаться тучи. Экономике России предстояло столкнуться с демобилизацией армии и пережить ее последствия. В Петрограде 80 % промышленной рабочей силы по-прежнему было занято на оборонном производстве. Совнарком приказал полностью прекратить выпуск артиллерийских снарядов и других вооружений, широкое применение которых в дальнейшем не предполагалось. Указ предписывал фабрично-заводским комитетам и профсоюзам принять «самые решительные меры» к обеспечению работой тех, кто останется без места. Предполагалось направлять рабочих на Урал, на север и в другие регионы страны, где была необходимость в трудовой силе, для чего следовало наладить «сношения с соответственными учреждениями» на местах[1226].

Следующие недели были отмечены еще более массовым оттоком людей из Москвы, Петрограда и других крупных городов. Очевидно, свою роль сыграли разгон Учредительного собрания и новые политические обстоятельства, однако в целом этот людской исход был вызван дефицитом и уязвимостью: нехваткой продуктов питания и топлива для обогрева жилищ и для промышленности, безработицей, беззащитностью перед немецким наступлением, а также самыми мрачными ожиданиями в отношении ближайшего и более отдаленного будущего. К концу декабря 1917 года в Петрограде имело работу на 45 тыс. мужчин и женщин меньше, чем в начале года. Через три месяца эта цифра выросла до 221 тыс. После октября 1917 года работы лишилось более 60 % рабочей силы. В Петрограде самое большое сокращение рабочих мест наблюдалось в металлообрабатывающей и химической отраслях промышленности, то есть в двух наиболее привилегированных промышленных секторах страны: к апрелю 1918 года, по статистике, оно составило 79 и 74 % соответственно. Аналогичный отток людей происходил и в Москве. В провинциальных городах он был не таким сильным, но тоже существенным[1227]. Американские историки Дайана Коенкер и Дэниел Брауер предположили, что дефицит, вину за который возлагали на имущую «буржуазию», также мог повлечь за собой размывание политизированных классовых идентичностей. Не исключено, что жестко заданная классовая принадлежность, с помощью которой до октября 1917 года убедительно объясняли дефицит в стране большевики, начала ослабевать по мере того, как бывшие богачи выходили на улицу, чтобы распродавать свои пожитки рядом с теми, кто всегда был бедным, а нужда и лишения стремительно охватывали все социальные классы. Несмотря на запреты, уличная торговля стала повсеместной. Масштабы черного рынка значительно увеличились[1228]. Попытки сотрудников ЧК ловить на московских вокзалах мешочников и мешочниц, привозивших хлеб на продажу, были свидетельством того, насколько город нуждался в услугах этих людей. В последующие месяцы все это лишь получит еще более широкое распространение при одновременном почти полном вымывании из Петрограда и Москвы наиболее высокооплачиваемых, самых многочисленных и политически наиболее радикальных слоев рабочей силы, представлявших собой социальную основу большевистской власти.

В марксистско-ленинских работах не было никаких указаний о том, что нужно делать в подобной ситуации. Для многих простенькая идея, что рабочие в пролетарском государстве должны управлять заводами и фабриками и разбираться с этими проблемами своими силами, являлась идеологически привлекательным способом устраниться от решения совокупности злободневных проблем, по крайней мере на какое-то время. Даже Н. И. Бухарин, вскоре ставший одним из ведущих партийных теоретиков по вопросу развития социалистической экономики, до октября 1917 года всерьез не задумывался над этими вопросами. И Бухарин, и зарождавшаяся группа левых коммунистов были увлечены идеей, что революция в России станет толчком к революциям в других странах, и в первую очередь в Германии. По их мнению, большевистской России следовало сделать все возможное для того, чтобы это случилось. А после этого развитые европейские экономики придут на помощь России. И пока ЧК принимала все более решительные меры к искоренению «саботажа и контрреволюции», некоторые члены Совнархоза выступали за дальнейшую национализацию как способ контроля над производством. Одни с помощью национализации хотели наказать крупнейших промышленников страны, другие же хотели поставить под партийный контроль все производство и добивались избрания в фабрично-заводские и профсоюзные комитеты верных сторонников большевиков[1229].

По-видимому, многие фабрично-заводские комитеты к тому времени стали неуправляемыми. На них жаловались, что они нанимают и увольняют рабочих случайным образом, игнорируя биржи труда и произвольно устанавливая ставки зарплаты. Под рабочим контролем теперь во многих местах понималась ситуация, когда комитеты присваивали себе административные функции и сами управляли предприятиями, осуществляя контроль в физическом смысле, а не контроль в плане надзора и подотчетности. Если комитетам вместе с управленческим и техническим персоналом удавалось изыскать финансирование и ресурсы, производство продолжалось, по крайней мере какое-то время. Впрочем, чаще комитеты пытались удовлетворить потребности рабочих и сами становились объектами их гнева. Уже весной 1918 года профсоюзные газеты сообщали о замешательстве, беспорядках и конфликтах в рядах профсоюзов и на фабриках. Ропот начинался уже через неделю после выборов в фабрично-заводские комитеты. На новых митингах принимались новые наказы, и все начиналось по второму кругу. «О союзной дисциплине у нас не имеют понятия, — утверждалось в первом номере „Рабочего химика“. — Новые правления казенных заводов будут хозяйничать совсем как старые хозяева»[1230]. На собраниях профсоюза текстильщиков 28 марта 1918 года, а затем в начале мая говорилось о «страшной путанице» в разных отделениях союза, которые были «почти мертвыми организациями». На Московском механическом заводе рабочие потребовали, чтобы заводской комитет вернул бывшую администрацию и директора. Директор, приглашенный выступить перед рабочими, воспользовался возможностью, чтобы отказать им. Между тем новый Наркомат государственного контроля на протяжении весны и лета был не только слабо информирован, как и предшествовавшие учреждения, но и не имел достаточного количества компетентных кадров[1231]. Следствием жалоб в ЧК на деятельность фабрично-заводских комитетов были суровые репрессии. Так, например, в одном случае были арестованы и осуждены 45 членов комитета. В свою очередь, это вело к враждебности со стороны некоторых увлеченных членов комитета по отношению к рядовым рабочим, к которой прибавлялись обвинения в лени и безответственности со стороны их «политически несознательных» товарищей, отражавшие давние тревоги меньшевиков и большевиков. На протяжении многих лет обе партии трудились над созданием эффективных профсоюзов, которые бы повели рабочих в верном политическом направлении. И теперь эти попытки, казалось, пошли прахом[1232].

Два самых спорных политических вопроса, унаследованных Лениным и его режимом, касались природы и формы рабочего контроля как такового, а также положения профсоюзов в социалистической экономике, движущейся в сторону полной национализации. Как мы видели, неясности со смыслом «контроля» обостряли взаимоотношения между управляющими и рабочими с того момента, когда Временное правительство в апреле 1917 года узаконило фабрично-заводские комитеты. В силу того что под контролем стали понимать уже не «надзор», а участие рабочих в управлении предприятием, некоторым заводам, которые иначе бы закрылись, удавалось продолжить работу в конце лета и осенью 1917 года. Декрет Совнаркома 11 ноября 1917 года многие восприняли именно как подтверждение такой трактовки, но его смысл был неоднозначным. Формально он учреждал рабочий контроль на всех предприятиях, в банках, кооперативах и аналогичных учреждениях. Кроме того, декрет предусматривал создание новых городских, губернских и местных советов рабочего контроля как органов для разрешения конфликтов при соответствующих советах рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Впрочем, декрет Совнаркома не содержал четких указаний в отношении их полномочий, так же как и полномочий комитетов на отдельных предприятиях. Органы рабочего контроля имели право осуществлять «надзор» над производством, устанавливать минимальные ставки зарплаты и принимать меры для увеличения объемов производства. Их решения были «обязательными» для владельцев и управляющих предприятий, но те имели право в течение трех дней подать апелляцию в вышестоящие органы, которые могли вносить в эти решения поправки. Задача проведения четкой грани между надзором и управлением на различных предприятиях, в банках, торговых компаниях, кооперативах и прочих подобных организациях возлагалась на Всероссийский совет рабочего контроля[1233]. Как все это могло работать, не вызывая новых неурядиц, было неясно.

Неудивительно, что ноябрьский декрет Совнаркома привел к неоднозначным результатам. Сразу же после его принятия в одном из промышленных районов Петрограда закрылось около девятнадцати компаний. На других предприятиях, таких как Петроградский металлический завод, члены комитета стали «рабочими директорами» со всеми управленческими правами. На обувной фабрике «Скороход» новоизбранный комитет уведомил администрацию о своей надежде на плодотворное сотрудничество. «Вы пойдете навстречу нашему контролю, — заявили члены комитета, — и на все вопросы как целой контрольной комиссии и отдельных ее подкомиссий будете отвечать и во всяком случае никогда не пойдете против воли нашей, опирающейся на юридическую власть, данную нам революционным народом»[1234]. Даже на Петроградском металлическом заводе, в этом очаге большевистского активизма, новые «рабочие директоры» объясняли, что хотя «под рабочим контролем подразумевается непосредственное активное участие в управлении производством и заводом и сношения с государственными и местными учреждениями и лицами на разных основаниях», «контроль» не означает прямого активного участия в управлении производством и самим заводом. Их задача заключалась в выполнении заказов, улучшении условий труда, обеспечении предприятия сырьем и топливом, а также осуществлении надзора и руководства всеми заводскими отделами[1235]. Как в столицах, так и во многих провинциальных городах те или иные разновидности коллективного управления складывались просто потому, что они представлялись самым эффективным способом сохранить работоспособность предприятия. Когда же дело кончалось провалом и средства иссякали, рабочие некоторых заводов отправляли в деревню делегации для обмена заводского оборудования и сырья на продовольствие и другие товары, что ошибочно воспринималось (и впоследствии описывалось многими авторами) как проявления саморазрушительного анархизма.

Неясно, насколько широкое распространение получила зимой 1918 года в гибнущей российской промышленности эта более умеренная форма рабочего контроля. Впрочем, в декабре 1917 и в январе 1918 года она в достаточной мере отвечала интересам как управляющих, так и рабочих для того, чтобы представители Петроградского общества заводчиков и фабрикантов вступили в прямые переговоры с новым наркомом труда, рабочим-металлистом А. Г. Шляпниковым, по поводу того, что они называли «кризисом контроля», в попытке совместно с ним принять меры к тому, чтобы общепризнанной нормой стал контроль как надзор, а не как управление предприятием[1236]. Молодой Шляпников вскоре получил известность как лидер большевистской левой оппозиции, а в тот момент он считал такую форму сотрудничества важной для сохранения работоспособности заводов. Шляпников вступил в Большевистскую партию в 1903 году уже вполне зрелым 18-летним человеком. Он несколько раз попадал в тюрьму. В 1916 году он вернулся из Европы в Россию, после чего активно участвовал в работе петроградской партийной организации. В марте 1917 года он стал членом Исполкома Петросовета, где он работал в тесном контакте с В. Г. Громаном, М. И. Скобелевым и Н. С. Чхеидзе. Оснований для того, чтобы назначить А. Г. Шляпникова наркомом труда, было не очень много, однако хватило и его пролетарского происхождения, и его внимания к нуждам обездоленных и той роли, которую он играл в политически важном профсоюзе металлистов. С тем чтобы сохранить на предприятиях какое-то подобие порядка, Шляпников старался не допустить прекращения работы Отдела взаимоотношений труда и капитала, созданного весной 1917 года по инициативе министра труда Скобелева. Наряду с профсоюзными конфликтными комиссиями эти бюро продолжали разбирать такие вопросы, как выплата зарплаты бастующим рабочим и неправомерные действия администрации предприятий. Неудивительно, что в большинстве случаев решения принимались в пользу рабочих[1237].

Кроме того, Шляпников и другие большевики считали профсоюзы потенциально важными союзниками в классовой борьбе. Они планировали сменить преимущественно меньшевистское руководство профсоюзов или создать вместо старых меньшевистских профсоюзов новые большевистские. Электоральный процесс играл на руку большевистской партии, так же как и радикализация фабрично-заводских комитетов и местных советов в 1917 году. На прошедшем в январе 1918 года Первом Всероссийском съезде профсоюзов с участием представителей от 162 местных и 19 всероссийских профсоюзов, в большинстве своем — большевиков, возобладало мнение, что рабочий контроль не означает полной передачи предприятий в руки рабочих или наличия у фабрично-заводских комитетов права принимать однозначные решения, связанные с самим существованием предприятий. Управление предприятиями оставалось делом их собственников, будь то государство или частные лица[1238].

Пока шли дискуссии о роли фабрично-заводских комитетов и профсоюзов, материальные условия продолжали ухудшаться — особенно в Петрограде и Москве, но также и в других местах. На власть в российской провинции по большей части претендовали назначенные из Петрограда комиссары, в силу чего региональные, губернские и местные советы оказывались явно привязанными к новым отделам (главкам) Совнархоза. Однако снабжение продовольствием почти повсюду оставалось недостаточным, дискредитируя власть, которую эти комиссары представляли. Многие жители провинциальных городов страдали так же, как до большевистского переворота, а во многих местах их положение все больше ухудшалось. В Нижнем Новгороде продовольственная ситуация уже в январе 1918 года описывалась как «катастрофическая». Нехватка семян грозила срывом весеннего сева. На охрану железнодорожных складов были направлены вооруженные отряды демобилизованных солдат, подобные лисам, приставленным охранять курятник[1239]. В Ярославле положение с продовольствием было «отчаянное». Голод в Туле и других городах считали реальной угрозой. В Новгороде положение со снабжением продовольствием, если верить газете губернского совета, было «ужасное». К охране поездов с товарами привлекались вооруженные дружины из гражданских лиц. Горнорудные компании на Урале испытывали отчаянную потребность в рабочих и инженерах. По отчетам инструкторов Наркомата труда, в одном городе условия труда были «весьма незавидны… одежда углекопа в течение несколько минут делается совершенно мокрой от капающей из бесчисленных скважин воды… в связи с продовольственным кризисом и отчаянным положением квартирного вопроса начался регулярный уход чернорабочих…». В Чердынском крае положение осложнялось «наступающем голодом… Повсюду ужасающая грязь». Технический персонал и других специалистов выгоняли с предприятий, а в их брошенных квартирах хозяйничали неуправляемые солдаты и вооруженные рабочие. В финансовой сфере царил хаос вопреки (а может быть, отчасти и благодаря) официальной национализации банков[1240].

Подобно представителям царского режима и Временного правительства, большевик В. П. Ногин и другие члены Совнаркома сожалели об отсутствии достаточных средств и подробной информации о ситуации в стране:

Без статистики мы работу ведем вслепую, и это страшно отражается на всей деятельности. …Дальше мы сталкиваемся с отсутствием денежных знаков, и оно настолько тяжело, что представители рабочих, возвращающиеся из банков на фабрику без денег, вызывают озлобление рабочих к своим организациям и руководящим учреждениям и заставляют задавать вопросы «Что же нам дала политическая власть?» …Связь с районами слаба, так как приходится ограничиваться перепиской, которая в силу почтовой неаккуратности не достигает цели и поэтому даже с ближайшими районами не удалось установить связи[1241].

Заполнить пробелы в общей картине позволил большой съезд региональных комиссаров труда, прошедший в начале марта 1918 года под председательством Ногина. Многие декреты и законы, спущенные из центра, на местах нередко игнорировались или плохо выполнялись, в том числе и потому, что многие из них противоречили друг другу. Установленная законом 8-часовая продолжительность рабочего дня не соблюдалась примерно на 80 % работавших предприятий, в том числе и в Москве. В Костромской, Смоленской и других губерниях биржи труда не работали либо работали кое-как. Там, где они были открыты, фабрично-заводские комитеты обманывали их, составляя для них фальшивые списки работников в попытке получить дополнительные средства на выплату зарплаты. Множество агентов с особыми полномочиями, направлявшихся из Москвы в регионы в сопровождении вооруженных отрядов, только усугубляли положение. В некоторых регионах местные продовольственные комитеты обвиняли в коррупции, а их членов арестовывали. Столкновения происходили во всех губерниях и, возможно, во всех волостях. Из приходивших в Москву докладов следовало, что произвол и деспотизм были повсеместно скорее правилом, чем исключением. Верхушка Наркомата транспорта была почти полностью отрезана от местных комитетов. Телеграфная и телефонная связь работала плохо или вообще не работала[1242]. В провинции антибольшевистские лидеры полагали, что «диктатура пролетариата» — всего лишь еще одно название анархии[1243].

При том что в провинции реальная ситуация с нехваткой продовольствия и других товаров существенно различалась от места к месту, последствия дефицита почти повсюду были одними и теми же. Одной из самых серьезных проблем был стремительный рост цен и снижение реальных заработков, которые, по оценкам, были как минимум на треть ниже, чем стабильно возраставшая стоимость жизни. В Москве в 1918 году, по официальной статистике, опубликованной год спустя, цены на муку и хлеб с января по апрель выросли на 300 %. Сопоставимый рост наблюдался и в других местах несмотря на попытки устанавливать твердые цены[1244].

Положение осложнялось из-за нехватки бумажных денег, впрочем, в разных местах дело обстояло по-разному. В феврале 1918 года владельцам частных банков в Нижнем Новгороде были даны две недели на то, чтобы доставить свои средства в городское отделение нового национального Народного банка. В других местах перемещение банкнот было запрещено, но не преследовалось. В некоторых провинциальных городах рабочие комитеты возвращались из банков на свои заводы озлобленные и с пустыми руками. В довершение несчастья демобилизованные солдаты, потрясая оружием, требовали назад свои рабочие места, а также полную зарплату — даже там, где реальный рабочий день не превышал пяти часов. Особенно уязвимыми, как всегда, оказывались женщины. Их нередко выталкивали из хлебных очередей злобные и нетерпеливые солдаты. Они подвергались насилию на железных дорогах[1245].

В дефиците по-прежнему находилось и топливо. Количество промышленных рабочих, еще имевших работу, продолжало снижаться. Самое сильное сокращение наблюдалось на прежде привилегированных российских металлообрабатывающих и химических заводах: 79 и 74 % соответственно за январь — апрель 1918 года. Столь же плохо обстояло дело и в кожевенной промышленности. По мере того как фабрично-заводская милиция ужесточала контроль у заводских ворот, трудовые документы с прописанными в них ставками зарплаты приобрели не меньшее значение, чем продовольственные карточки[1246]. В журнале «Народное хозяйство», официальном издании Совнархоза, признавалось, что в феврале 1918 года многих охватила паника, несомненно, вызванная также страхом нового немецкого наступления[1247].

Самым простым способом частичного решения этих проблем было распределение излишков продовольствия и топлива, однако фабрично-заводские комитеты, профсоюзы и местные советы мало что могли сделать для увеличения норм снабжения рабочих. В фокусе одной из самых значительных попыток удовлетворить их потребности стояли железнодорожники и их «огосударствленный» общероссийский союз. В главных железнодорожных мастерских и депо и в профсоюзах местных мастерских преобладали сторонники большевиков, в то время как среди многочисленных путевых и линейных рабочих, многие из которых трудились поблизости от своих деревень, а также в исполкоме профсоюза, Викжеле, главенствовали эсеры. Вспыхнувшие в 1917 году и оставшиеся неулаженными конфликты между работниками различных железнодорожных служб стали играть на руку большевикам. «Всероссийский» железнодорожный союз был сильно раздроблен. В ноябре журнал союза и другие железнодорожные издания решительно выступили против его отождествления с какой-либо политической партией. Железнодорожники в Саратове и в других местах резко критиковали Викжель за его чрезмерную близость к большевикам. В то же время некоторые члены Викжеля раздраженно реагировали на «систему террора» по отношению к кадетам, избранным в Учредительное собрание, и проголосовали за проведение очередной всероссийской забастовки в том случае, если слухи о роспуске профсоюза окажутся правдой. Большевики занимали прочные позиции на важнейшей Николаевской железной дороге между Петроградом и Москвой. К концу ноября 1917 года на обеих конечных станциях были созданы новые советы железнодорожников для того, чтобы наладить тесное сотрудничеств с Совнаркомом[1248].

В большинстве городов вину за дефицит продуктов и товаров первой необходимости по-прежнему возлагали на железные дороги. Так сложилось с начала войны, и для такого восприятия проблемы были причины. На Совете республики незадолго до захвата власти Лениным говорилось, что только с середины сентября 1917 года число простаивавших паровозов выросло с 9 тыс. до 21 тыс. Работе главных магистралей постоянно угрожали сбои. Бывший министр путей сообщения П. П. Юренев предупреждал, что железнодорожное движение по всей стране приближается к полному параличу. Харьковские железнодорожники обвиняли в этом голодных путевых рабочих и рабочих мастерских, в поисках продуктов питания бросавших работу. Это привело к волне увольнений, что лишь усугубило хаос на магистралях. Нехватка топлива привела к тому, что с 1 ноября 1917 года объем перевозок в масштабах страны сократился примерно на 50 %. Пассажирские поезда ходили нерегулярно. Работники Южной железной дороги в срочной телеграмме Л. Д. Троцкому предупреждали об анархии и просили о помощи[1249].

В декабре 1917 года социал-демократическая газета «Новая жизнь» охарактеризовала ситуацию на железных дорогах как катастрофическую. В состоянии катастрофического упадка находился и водный транспорт[1250]. Транспортные рабочие испытывали трудности. Они не были виновны в сложившейся ситуации. Местные военно-революционные комитеты задерживали военные эшелоны, если не были убеждены, что находившиеся в них солдаты признают большевистский режим. Постоянно подвергались обыску пассажиры. Среди них искали нелояльных новой власти. Регулярно проверяли и товарные поезда, которым то и дело изменяли пункт назначения. Солдаты «реквизировали» товары и продовольствие и заставляли машинистов ехать дальше. Неуправляемые толпы осаждали вокзалы в попытках покинуть Петроград и Москву. Люди требовали поездов и угрожали железнодорожникам. Ухудшалось и материальное положение на железных дорогах. Многие железнодорожники не получали зарплаты. Многие сами останавливали товарные поезда и воровали продукты питания и прочие грузы, которые можно было сбыть, «с тем, чтобы не помереть от голода». Под руководством Викжеля железные дороги оказались в состоянии многовластия. Они получали противоречащие друг другу приказы от полностью безответственного управленческого аппарата. Чрезвычайный съезд, проходивший в Александровских железнодорожных мастерских, решительно осудил Викжель за его нейтралитет. В русском языке даже появился новый глагол «викжелить», означавший «колебаться»[1251].

В конце января 1918 года из трех крупнейших железнодорожных союзов, образованных по принципу специализации, начал складываться соперник всероссийского союза во главе с Викжелем. В конце февраля делегация «голодающих» железнодорожников встретилась с Л. Д. Троцким. Они потребовали для себя права получать хлеб непосредственно из государственных хранилищ. В противном случае им пришлось бы останавливать поезда с продовольствием и «реквизировать» грузы для собственных нужд. Железнодорожники писали также Ленину, сетуя, что декреты Совнаркома только ухудшают их положение[1252]. Работники железных дорог вновь стали говорить о «чрезвычайной нужде». Глава межведомственной комиссии по охране железных дорог В. И. Невский в марте 1918 года, инспектируя московские станции, обнаружил, что на них царит «хаос». На станциях скопилось около 900 вагонов с товарами и продовольствием для армии в ожидании приказа к разгрузке. Ответственность за сложившуюся ситуацию как сообщал «Продпуть», журнал Центрального продовольственного бюро Всероссийского союза железнодорожников, Невский возложил на комитеты железнодорожников, неспособные или не желающие принять «решительные и энергичные меры» для наведения порядка[1253]. С ним был согласен большевик И. Д. Михайлов, специалист по железным дорогам. «Ни в одной стране света, — утверждал он, — в чистом виде не существует управления железнодорожными коллегиями, большинство которых состояло бы из стрелочников, машинистов и других низших служащих, как это имеет место на многих наших железных дорогах»[1254]. Управление железными дорогами усугубляла хроническая и повсеместная «проблема комиссаров». Она появилась, как мы видели, уже в 1915 году, а после октября 1917 года достигла необычайных размеров, усилив произвол и административную путаницу на транспорте. В конце июня 1918 года наркомом путей сообщения стал Невский. Ему было поручено навести порядок на железных дорогах страны. «Нет ни одного комиссара, — писал он в сентябре Ленину, — ни одного ведомства, которое, посылая по железной дороге своего агента, не претендовало бы на отдельный вагон, экстренный поезд и на жилье в вагонах»[1255]. Повсюду на железных дорогах, как отмечала «Экономическая жизнь», встречались «штатские» с точки зрения железнодорожного дела люди, «вооруженные револьверами и страшными мандатами». На каждой линии, на каждой действующей станции они требовали «только наступления», причем наступления, понимавшегося ими «чисто по-штатски»[1256].

В сложившейся ситуации Ленин и его сторонники хотели как можно быстрее заключить сепаратный мир, согласившись на все драконовские условия, выдвинутые немцами во время переговоров в Брест-Литовске. В начале марта 1918 года договор о мире с Германией был ратифицирован на VII съезде партии большевиков. Договор предусматривал оккупацию Украины немецкими войсками, что существенно усугубило бы и без того острый продовольственный кризис в России. И именно это послужило началом «украинизации» внешней политики в Киеве, как справедливо заметил Борислав Чернев, историк из Эксетерского университета в Англии[1257]. Многие в России рассматривали Брест-Литовский договор как ошибку. Бухарин и левые большевики были в ярости, так же как и левые эсеры. Газета «Петроградское эхо» сообщала, что даже рабочие казенного Тульского оружейного завода считали этот договор изменническим, пагубным для международного пролетарского движения и крайне вредным для интересов русских рабочих и российской экономики в целом[1258]. Революционный потенциал немецких рабочих, столь важный для будущего самой Советской России, мог быть раздавлен войсками, которые перебрасывались через Германию на европейский фронт. Казалось, что идеология интернационализма рухнула под прицелом немецких пушек.