Большевики, придя к власти, взяли на себя ответственность за обеспечение дальнейшей работы казенных заводов и предотвращение закрытий частных предприятий, чья продукция тоже была необходима для благосостояния страны. Понятно, что это подразумевало и контроль над тем, каким образом Государственный банк распоряжался своими средствами. Кроме того, новым властям предстояло решить, какую роль отныне должны играть частные банки, непосредственно участвующие в капитализации промышленного производства.
25 октября 1917 года петроградские банки около полудня начали закрываться. Они оставались закрытыми 26 октября, а на следующий день объявили, что будут открываться только на те часы, когда будет открыт и сам Госбанк. Со счетов разрешалось снимать не более 10 тыс. руб. 30 октября банки закрылись снова, на этот раз из-за беспорядков и стрельбы на улицах. Чеки, выписанные на Госбанк, не принимались. Каждый частный клиент мог снять не более 3 тыс. руб. в день. Многие запросы оставались неудовлетворенными. В последующие дни и до конца ноября 1917 года банки в большинстве мест открывались лишь время от времени и осуществляли только срочные операции. Из-за ограничений на снятие денег промышленники и коммерсанты остались без требовавшихся им средств. Российские коммерческие круги пребывали в крайнем беспокойстве, если не в откровенной панике. Вообще по всей стране наблюдалась все более заметная нехватка денег. В ноябре Одесса и некоторые другие города начали выпуск собственных денег. Сами банки не оставляли большевикам выбора и вынуждали их взяться за сложное дело реорганизации государственных финансов, несмотря на отсутствие планов и хотя бы четкого понимания того, как это сделать[1206]. Выполнение задачи еще сильнее осложняла большевистская риторика. Несмотря на то что никакого народного восстания в октябре 1917 года не было, в «Декларации прав народов России» было провозглашено, что Октябрьская революция рабочих и крестьян прошла под знаменем освобождения в соответствии с «классовой принадлежностью». Революция освободила крестьян от власти угнетателей-помещиков и кулаков, солдат — от власти самодержавных офицеров, а рабочих (что было наиболее важным с точки зрения государственных финансов) — от «капризов и произвола капиталистов»[1207].
Экспроприация этих капиталистов с их «капризами и произволом» с помощью классовой борьбы, само собой, была прописана в генах большевистской идеологии. Однако существовали очевидные причины, в силу которых озабоченность Ленина вопросом удержания власти вынуждала его к благоразумию и осторожным шагам, невзирая на агрессивную риторику. На тот момент в стране не имелось ни административного органа, ни кадров, способных на решение такой масштабной задачи, как национализация, объявленной невзирая на то, что «экспроприация» нынешних владельцев, управляющих и инвесторов могла лишь еще сильнее повредить экономике, и без того находившейся на грани краха. Очернение собственников и управляющих как «капиталистов» предполагало, что присущая им склонность к эксплуатации важнее их технического и управленческого опыта. Было проще думать, что «любая кухарка может управлять государством», как якобы заявил Ленин, чем полагать, что любая кухарка способна управлять современным промышленным предприятием.
Столь же нелепое разделение крестьян на жестко заданные категории «бедняков», «середняков» и «кулаков» аналогичным образом искажало социальные реалии в сельской общине. Понятно, что в деревнях существовала градация доходов и богатства, однако, как показал британский социолог Теодор Шанин, распределение богатства внутри этого «неудобного» российского класса постоянно менялось[1208]. Как на личное, так и на коллективное процветание влияли браки, рождения, переселение крестьян в города. Многие кулаки прежде были бедняками или середняками. Положение середняков в районах, зависевших от ввоза хлеба, было сопоставимо с положением бедняков в районах с избытком хлеба. В любом случае при отсутствии доступа к деревенским архивам определение классовой принадлежности может опираться лишь на догадки. Но даже в этом случае невозможно точно выяснить, как приписанный статус соотносится с социальными ценностями. С политической точки зрения сам по себе акт жесткой социальной классификации был сопряжен с наделением социальных типажей, продиктованных идеологией, конкретной моралью. То же самое было верно и в отношении капиталистов с их «капризами и произволами». В промышленных районах, по крайней мере, некоторые «капризные» эксплуататоры были наряду со своими рабочими заинтересованы в том, чтобы их заводы продолжали работать. Короче говоря, определение классовой принадлежности в большей мере являлось неточным объяснением причин российского экономического кризиса, нежели политически полезным выявлением социальных различий.
Разумеется, многие промышленники и владельцы заводов относились к большевикам с презрением. После того как Ленин взял власть, у них не было причин оставлять свои предприятия открытыми. Впрочем, другие подходили к делу с точки зрения благополучия России. Еще сохранялась реальная возможность того, что пребывание большевиков у власти будет недолгим. Члены ВПК и Союза съездов представителей промышленности продолжали собираться на Литейном, 46, где они обсуждали возможности сотрудничества с новым режимом с целью обеспечения работы предприятий. В декабре 1917 года состоялась встреча Московского общества заводчиков и фабрикантов с представителями девятнадцати других городов, на которой обсуждались этот и связанные с ним вопросы[1209].
В этой ситуации ленинский режим пошел еще дальше, что некоторые историки считают образцом безрассудства, продиктованного идеологией[1210]. Они провозгласили учреждение рабочего контроля на всех промышленных предприятиях более чем с пятью наемными работниками, национализировали сперва Государственный банк, а затем и все частные банки страны и, наконец, 21 января 1918 года заявили о непризнании всех государственных долгов, включая государственные гарантии по всем внутренним займам, таким как «Заем свободы», выпущенный Временным правительством, а также долги иностранным государствам[1211]. Эти меры предпринимались в рамках общей экономической политики. Ее проводили в жизнь левые большевики: экономист Н. Осинский и юрист В. М. Смирнов.
Партийные работники Н. Осинский и В. М. Смирнов осознавали грандиозность стоявших перед ними экономических проблем. Они подчеркивали необходимость прагматизма для предотвращения окончательного краха экономики. Требовались не те меры, которых следовало бы ожидать при «нормальном» переходе к социализму. По сути, дефолт по огромному российскому национальному долгу являлся признанием финансового банкротства страны: риторика 1917 года становилась реальностью. Подобно тому, что происходит с капиталистической корпорацией, объявляющей дефолт, банкротство фактически расчищало поле, позволяя проводить экономическую реконструкцию при отсутствии такого препятствия, как бремя долгов, накопленных прежними режимами. Но что именно могло из этого выйти, было еще неизвестно.
В свою очередь, декрет об учреждении рабочего контроля был нужен для укрепления политической поддержки партии, но его основная задача заключалась в том, чтобы помешать владельцам предприятий заниматься распродажей своих активов. За несколько недель рабочие якобы создали новые комитеты более чем на 2100 крупных предприятиях, причем на каждых двух из трех этих предприятий насчитывалось более чем по 200 рабочих[1212]. Также ожидалось, что фабрично-заводские комитеты теперь смогут получить доступ ко всем ресурсам, еще контролировавшимся собственниками предприятий, включая финансовые, и использовать их, чтобы предотвратить закрытие предприятий. Собственно говоря, средства, необходимые для финансирования частного производства, обычно предоставляли в виде займов банки, как правило, требуя обеспечения в виде облигаций или акций. При отсутствии сотрудничества со стороны банков единственным источником финансирования оставалось государство.
Как мы видели, уже в июле 1917 года сами рабочие на заводах угрожали закрыть их двери, требуя национализации как единственного способа сохранить свои рабочие места. Теперь же десятки тех же самых комитетов в одностороннем порядке объявляли свои заводы «национализированными», порой, как в Саратове, при поддержке местных советов, порой просто в порядке «инициативы снизу». Так или иначе, это делалось в надежде на то, что предприятия, объявленные государственными, смогут получить необходимые им средства[1213]. В условиях наличия под рукой печатного станка в этом скрывалась явная опасность, как и в том случае, когда деньги выпускались в виде кредитных билетов. Совнарком призывал Московский совет проявлять «крайнюю осторожность». Все технические и финансовые вопросы, рассматриваемые как государственная поддержка предприятий, «национализированных снизу», следовало тщательно продумать заранее[1214].
Между тем Государственный банк отказался выделять деньги новому Совнаркому. Причем некоторые банковские работники даже начали широко освещавшуюся в печати забастовку с целью не допустить, чтобы это случилось. Возможно, Ленин полагал, что будет легко использовать средства Государственного банка так, как он прикажет, в том числе и для выдачи новых кредитов для финансирования производства. Поэтому нежелание Госбанка сотрудничать было серьезной угрозой для промышленного производства. Представители региональных банков выступали с предупреждениями о том, что местные кредитные рынки фактически перестают работать. В Казани, Ростове, Туле, Одессе и других городах местные банки начали выдавать займы в своих собственных деньгах, причем их стоимость, подобно стоимости рублей, печатавшихся в Петрограде, определялась только готовностью использовать их в качестве средств обмена[1215].
Обсуждение всех этих вопросов сопровождалось серьезной критикой, прозвучавшей на большом съезде представителей Московского промышленного района в начале декабря 1917 года. Делегации большевиков во главе с комиссаром Петроградского военно-революционного комитета С. В. Косиором и заведующим экономическим отделом Московского совета Е. М. Альперовичем пришлось выслушать свидетельства о развале экономики из уст целого ряда региональных специалистов. Обсуждение велось в похоронном тоне. Участники съезда один за другим говорили о «надвигающейся катастрофе», что уже стало обычным делом. Накануне заключения сепаратного мира с Германией у России не было плана проведения массовой демобилизации. Не было средств, и достать их было негде. («От кого?» — воскликнул один из делегатов.) Рубль резко обваливался, и, хотя режим только что объявил о «так называемой», как выразился экономист-меньшевик Л. Б. Кафенгауз, национализации всех банков, в реальности все свелось к захвату контроля над банковскими вкладами и запасами капитала, а вовсе не к созданию новой системы формирования капитала или разработке планов по его распределению.
Из-за отсутствия финансирования и ресурсов по всей стране продолжали закрываться предприятия. Продовольствия не хватало, рабочий контроль носил «хаотический» характер, спекуляция велась беспрепятственно, а рабочие самых нужных специальностей покидали города, «чтобы не остаться без куска хлеба». Получить помощь из-за рубежа было невозможно, так же как не было возможности собрать необходимые средства с помощью налогов или экспроприаций, и печатный станок был настроен на выпуск 3 млрд руб. в месяц или даже больше, если бы это было возможно. Даже С. В. Косиор называл положение крайне тяжелым, возлагая вину за это на владельцев предприятий и их преднамеренные попытки устроить промышленную анархию[1216].
Таким образом, «так называемая» национализация банков была не продуманным шагом для установления полного контроля над всеми российскими финансовыми трансакциями, а попыткой обеспечить финансирование предприятий, самочинно национализированных «снизу», и желанием воспрепятствовать выдаче средств противникам режима[1217]. С ноября 1917 по февраль 1918 года было национализировано около 800 предприятий. Причем до 600 из них было национализировано «снизу», по решению фабрично-заводских комитетов. В некоторых случаях национализация проводилась по приказу (или с согласия) местных советов, утверждавших решения рабочих и кое-где обеспечивавших выдачу им займов или кредитов. В то же время после того, как участники захвата Государственного банка стали лучше разбираться в финансовых вопросах, оставалось уже недалеко до того, чтобы отказаться от выплаты внешних и внутренних государственных долгов, реорганизовать банковскую систему для финансирования производства государственными кредитами и провести банки через этап работы со средствами, источником которых был печатный станок[1218].
8 декабря 1917 года большевики создали новый орган для урегулирования экономических проблем страны — Всероссийский совет народного хозяйства (ВСНХ). Председателем на первом заседании его президиума был Н. Осинский, только что избранный в Учредительное собрание от Рязанско-Воронежского округа. Главным на повестке дня был вопрос о том, как следует поступить Рабочей группе при ЦВПК — выйти из его состава или подчинить его себе. В итоге было принято решение, что Рабочая группа должна остаться в составе ЦВПК, чтобы служить источником полезной информации[1219]. В президиум ВСНХ предлагалось ввести В. Г. Громана, но его кандидатура была отвергнута, несмотря на протесты его коллеги-экономиста, бывшего меньшевика Ю. М. Ларина (М. А. Лурье), который самым решительным образом возражал против ссылки на классовую или политическую принадлежность как оправдания для отказа от услуг лучших людей, готовых работать с новым режимом. В. Г. Громан получил должность в новом Наркомате продовольствия[1220].
В этих напряженных обстоятельствах частные банки по всей стране были официально национализированы к концу декабря 1917 года, превратившись в отделения Народного банка Российской советской республики. В теории государственные кредитные организации теперь могли стремительно развиваться. Когда вскоре после этого был аннулирован огромный российский государственный долг, что избавило большевиков от бремени обязательств по его обслуживанию, держателям государственных облигаций было обещано выдать компенсацию, составлявшую до 10 тыс. руб. Также были предприняты шаги к выплате дивидендов по акциям крупнейших акционерных обществ, опять же в качестве стимула к тому, чтобы хозяева заводов не закрывали их, и меры по защите интересов иностранцев, особенно немцев[1221]. В реальности же материальные и эмоциональные потери в тот момент были неисчислимыми, так же как и их возможное влияние на будущее России.
Тем временем эмиссия кредитных билетов шла полным ходом. Согласно подсчетам того времени, общая номинальная сумма кредитных билетов и «керенок», находившихся в обращении в январе 1918 года, составляла около 30 млрд руб., включая более 24 млрд в необеспеченных кредитных билетах — в два с половиной раза больше, чем год назад[1222]. По мере того как в оборот вводилось все больше напечатанных денег, обеспечением для которых служила разве что надежда на то, что они будут использоваться для всевозможных выплат и сделок, левые большевики начали задумываться об ускорении «социализма» с помощью перехода к выплатам в товарах, имеющих сколько-нибудь заметную ценность. Между тем основой для работы предприятий оставались кредиты и денежные выплаты наемным работникам, рассчитывавшиеся «по сметам».