Понятно, что земля и хлеб были тесно связаны друг с другом, тем более что слово «хлеб» в России может означать и зерно. И то и другое было не только жизненно необходимыми товарами, но и метафорами ожиданий. Ключевыми проблемами революционной эпохи были два вопроса: как используется земля и кто имеет право обладать ею. Производство зерна и доступность хлеба грозили стать для многих вопросом жизни и смерти. Надежды, воплотившиеся в этих двух простых словах, отражали основной смысл революции в глазах многих: защищенность физического и эмоционального благополучия. Слова «земля» и «хлеб» означали для людей конец нужды точно так же, как слово «мир» означало конец потерь.

Непосредственные проблемы, требовавшие решения, носили чисто практический характер: рост урожайности хлебных полей и их распределение между крестьянами. Первое представлялось менее сложным делом. Новый режим, присвоивший платформу эсеров, в числе своих первых декретов издал и декреты, согласно которым помещики без всякой конфискации официально лишались прав на землю, подлежавшую, наряду с той землей, что принадлежала церкви и государству, «немедленной передаче» крестьянским общинам. Во многих местах этот процесс уже шел вовсю. Эти декреты были встречены с энтузиазмом. На протяжении следующих недель крестьянские общины по всей России занялись их выполнением в соответствии с деревенскими традициями, так, как считали нужным. Во многих местах новые наделы прирезались к землям вернувшихся с фронта солдат и их семей. Кое-где даже землевладельцам не из числа крестьян, обрабатывающим свои небольшие имения, было позволено продолжать это делать. Все это не обходилось без многочисленных споров, но они, как правило, улаживались сохранившимися местными земельными комитетами, крестьянскими советами или местными судами[1203].

Эти и другие новые декреты, судя по всему, составлял сам Ленин, едва ли с кем-либо консультируясь. Подобно решению о проведении выборов в Учредительное собрание они в большей степени отражали его желание утихомирить вооруженную массовую оппозицию, нежели четкую и продуманную политику. Предпринимавшиеся на протяжении последних двух лет попытки делегировать полномочия на места очень быстро обернулись непредвиденными последствиями. Передача власти местным советам привела к появлению тысяч формальных обладателей властных полномочий в городах и сельских общинах. Поэтому главным было не то, кто владеет землей, а то, каким образом владеющие землей будут распределять ее плоды и как организовать эффективное снабжение хлебом, реквизированным новыми властями, тех, кто больше всего в нем нуждался.

Между тем захват власти большевиками отнюдь не привел к сокращению дефицита или к приостановке инфляции, для многих становившейся смертоносной, поскольку они лишались возможности приобрести резко подорожавшие товары первой необходимости. Новый режим укреплял хлебную и торговую монополии, однако черный и серый рынки по-прежнему подрывали и то и другое. В октябре — декабре 1917 года через руки частных торговцев на черном рынке могло проходить до 60 % всего зерна, невзирая на официальные увещевания и самые строгие и суровые наказания за нелегальную торговлю[1204]. Плохие урожаи, обусловленные прежними экспроприациями и тем, что крестьяне питались посевным зерном, ставили под удар будущие хлебозаготовки. Адекватное снабжение населения хлебом — прежде это слово служило метафорой нужды, теперь же оно стало синонимом пищи как таковой — оставалось огромной проблемой. Корни этой проблемы, как полагали партийные идеологи, лежали в не до конца изжитых идеях частной или общинной собственности, а также в институтах и традициях коммерческого рыночного обмена. Однако, как мы знаем, частично коммерциализированная российская аграрная экономика в практическом плане укрепляла автаркические тенденции, присущие хлебопроизводящим деревням в глубинке, расположенным вдали от крупных городов и железнодорожных узлов. Более того, в отличие от земли, хлеб был не только проблемой, все еще ожидавшей решения в плане материальных потребностей и эмоциональной уязвимости, но и проблемой, которая грозила новыми хлебными бунтами, отличавшими Февральскую революцию от захвата большевиками государственной власти в октябре 1917 года.

Так или иначе, обещания хлеба в таких губернских центрах, как Нижний Новгород, все чаще были пустыми словами. Согласно всем свидетельствам, положение в других крупных городах на протяжении первой зимы большевистской власти тоже становилось все более отчаянным. Запасы зерна в Москве и Петрограде сильно недотягивали до уровня, необходимого, чтобы обеспечить снабжение населения хлебом по жалкой норме, составлявшей полфунта в день. На поставках сильно сказывался продолжавшийся кризис железнодорожного транспорта.

Осенью 1917 года большевики полагали, что сумеют укрепить хлебную и торговую монополии. Новые декреты подтверждали, что частная торговля остается под запретом. Только власти имели право распоряжаться реквизированным и конфискованным зерном. Кое-где от всех владельцев частных продуктовых лавок потребовали сдать ключи; в других местах такие лавки продолжали работать. На протяжении зимы дырявая сущность обеих монополий лишь стала более заметной, поскольку крестьяне утаивали новый урожай. Масштабы нелегальной частной торговли возрастали. Цены взлетели до небес[1205].