Пожалуй, не найти события, которое бы лучше иллюстрировало разрыв между темпами политических и социально-экономических изменений в 1917 году, чем московское Государственное совещание. Во время Июльского кризиса этот разрыв косвенно отразился в разгуле уличных страстей. На Государственном совещании в августе 1917 года он был четко обозначен в речах ораторов, говоривших о необходимости закона и порядка.

На совещание в Москву были приглашены председатели всех четырех Государственных дум 1906–1917 годов, а также генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов и Л. Г. Корнилов из верховного командования. Кроме того, просьбы прислать своих представителей были направлены руководителям советов, политическим партиям, религиозным и научным организациям и важнейшим торгово-промышленным союзам. Из всех политических партий в работе Государственного совещания не принимали участие только большевики. Крестьяне и рабочие были представлены лидерами их общегосударственных ассоциаций и профсоюзов. Все четыре яруса Большого театра были забиты до предела.

Государственное совещание должно было информировать людей о положении дел в стране: «чтобы впредь, — как отметил 12 августа 1917 года во вступительной речи А. Ф. Керенский, — никто не мог сказать, что он не знал» и не мог «незнанием своим оправдать свою деятельность, если она будет вести к дальнейшему развалу и к гибели свободного государства Российского». Керенский полагал, что все граждане ощущают «в душе своей смертельную тревогу» за Россию. Он считал необходимым сплотить страну, поддержать армию и усилия генерала Л. Г. Корнилова по восстановлению дисциплины, а также вновь подтвердить основания, на которых зиждилась власть Временного правительства.

«Великая вера в разум и совесть народа русского руководила и руководит Временным правительством», — утверждал Керенский. Положение правительства было «очень тяжелым». Государство переживало «час смертельной опасности». Однако власть не защищала себя «ни штыками, ни интригами». Она находила силу «только в правде, в доверии к разуму и совести народа». Опасность для нового государства Керенский видел в финляндском и украинском сепаратизме. Глава правительства опасался, что сепаратисты были готовы «использовать наши затруднения» для того, чтобы отделиться от России «путем физической силы, задач и целей, в настоящее время невозможных и для всего государства гибельных». Политические проблемы в стране дополнялись экономическими. Из сведений об экономической жизни для Керенского складывалась «картина великого распада»[1119].

Самое большое впечатление на многих присутствующих на совещании, как впоследствии и на историков, произвели пламенные речи А. Ф. Керенского, верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова и казачьего атамана генерала А. М. Каледина, утверждавшего, что «с анархией в армии ведется самая беспощадная борьба».

Отзывы Корнилова о подчиненных ему войсках были крайне уничижительными, если вспомнить о потерях, понесенных в ходе июньского наступления. Некоторые солдаты, по его мнению, буквально озверели, нападая на своих командиров «в кошмарной обстановке безрассудного, безобразного произвола, бесконечной темноты и отвратительного хулиганства»[1120]. Атаман Каледин заверял собравшихся, что его казаки — хорошо известные в прифронтовой зоне благодаря своим зверствам в отношении евреев и других гражданских лиц — не сойдут «со своего исторического пути служения родине с оружием в руках на полях битвы и внутри (страны. — У. Р.) в борьбе с изменой и предательством». Под «бурные аплодисменты», как отмечено в стенограмме, Керенский предупреждал, что новые выступления против правительства «будут прекращены железом и кровью». Наряду с этой бравадой он также призывал к жертвам и к патриотизму, вторя выступлениям на знаменитой сессии Государственной думы в начале войны, три года назад, когда всплеск патриотических настроений заставлял десятки тысяч человек опускаться на колени. Однако вместо жертв «за Царя и Отечество», число которых уже достигло 4,5 млн человек, А. Ф. Керенский требовал от аудитории патриотического стремления «выполнить свой долг» по защите закона, порядка и революционного государства. Когда же генерал Корнилов дал обещание, что государство начнет безжалостную борьбу с анархией, а Каледин заявил, что с узурпацией государственной власти комитетами и советами следует немедленно покончить и ввести трудовую повинность, никто из тех, кто находился в зале либо читал в газетах стенограммы заседаний, не смог бы не услышать в этом угрозы военного положения и военной диктатуры[1121].

Единственным оратором, напомнившим о долгой истории сражений и фронтовых испытаний, пережитых после 1914 года, был представлявший армию и фронтовые комитеты Г. Д. Кучин. Его появление на трибуне в последний день работы Государственного совещания вызвало скандал. Выпускник юридического факультета Петербургского университета, меньшевик, до 1917 года три раза побывавший под арестом, Кучин был артиллерийским офицером и делегатом на I съезде Советов. (Впоследствии он служил в Красной армии, в 1935 году был во второй раз арестован и расстрелян.) Побывав недавно в боях под Ригой, он обратился непосредственно к вопросам деморализации и сопротивления на фронте. Он говорил о влиянии нехватки армейских резервов на моральное состояние солдат, о последствиях ареста военного министра В. А. Сухомлинова, обвиненного в измене, о некомпетентности командиров, и о крепнущей убежденности солдат, что все огромные потери, жестокие сражения и все, пережитое солдатами с начала войны, было тщетным. Кучин полагал, что революция должна была принести в страну мир и положить конец бессмысленным кровавым наступлениям. И для солдат, и для их семей июньское наступление 1917 года обернулось не только глубоким разочарованием. После Февральской революции лишь солдатские комитеты позволяли бойцам сохранить хоть какое-то доверие к своим офицерам. Борьба с комитетами могла лишь усугубить солдатское недовольство. Внешне солдаты на фронте выглядели покорными. Молчаливая покорность, по мнению Кучина, уже давно стала важнейшим элементом солдатской жизни на фронте. Но она не сделала армию более здоровой. Она может привести лишь к тому, что еще больше солдат станут дезертирами. Для меньшевика Кучина воздействие дефицита и потерь на фронте было связано не столько с нехваткой патриотизма или неготовностью к жертвам у солдат и офицеров, сколько с некомпетентностью и коррупцией руководства армии, с беспокойством военных за благополучие родных и близких в тылу, а также с неспособностью как царского, так и революционного правительства оправдать ужасающие военные потери — даже понесенные ради защиты российских земель и народов. Именно это и составляло реальную угрозу для будущего России[1122].

Если верить стенограмме Государственного совещания, выступление меньшевика Кучина сопровождалось шумом, криками и аплодисментами. «Позор!» — кричали депутаты справа. Возгласами «Браво!» прерывали выступление депутаты слева и громко аплодировали.

Вслед за Керенским и Корниловым большинство ораторов, выступавших с трибуны Государственного совещания, говорили о необходимости утверждения в стране закона и порядка. Консервативные либералы в ходе полемики на заседаниях совещания решительно отрицали, что за их действиями и за действиями Временного правительства стояли какие-либо партийные или классовые интересы. Российские лидеры, объяснял А. И. Гучков, взвалили на себя «историческую ответственность»: они должны продолжить революцию и вывести страну «из того ужасного тупика, в котором она» оказалась. «С контрреволюцией, — полагал он, — нельзя бороться железом и кровью. С ней можно бороться единым разумным государственным творчеством власти… и отказом от личных и классовых интересов». Причем бремя ответственности за спасение России Гучков возлагал не только на Временное правительство, но и «на людей, не обладавших властью». Не все участники Государственного совещания были уверены, что российские политические лидеры и правительство смогут справиться со своей «исторической ответственностью». «Политическая программа момента диктуется не волей политических партий, а волей истории…» — размышлял с трибуны В. А. Маклаков. —

Во мне есть тревога и сомнение, которые не рассеялись. Мой долг указать источник этой тревоги. Она в том, что как не разумна эта программа, во мне нет веры, что правительство доведет ее до конца, ибо хотя у него есть диктаторская власть и неограниченные полномочия, ибо хотя оно иногда не стесняется в проявлении этой власти, но правительство, к несчастью, и несвободно, и недостаточно смело[1123].

Самыми интересными на Государственном совещании в Москве были выступления И. Г. Церетели и П. Н. Милюкова, ведущего социал-демократа и ведущего либерального демократа, а также хаотичная полемика между ними, последовавшая за выступлением Милюкова. Оба они смотрели на текущий кризис сквозь призму долгосрочного исторического развития, предложив две различные трактовки, идеологически продиктованные их партийными программами и глубоко укорененные в их исторических представлениях.

Меньшевик Церетели говорил как представитель всех организаций рабочих и солдатских депутатов. Он опроверг либеральный тезис, что правительство должно действовать независимо от социальных сил, которые до сих пор поддерживали его и революционное государство. События февраля 1917 года продемонстрировали силу, заложенную в народных протестах. Именно она низвергла монархию и наделила Временное правительство законностью и властью. По мнению Церетели, задача революции заключалась в том, чтобы организовать эту силу и обратить ее на поддержку великого свободного народа, тем самым обеспечив будущность России. Революция спасла страну в феврале. Сейчас же ее могла спасти лишь сознательность и сила организованных народных масс, поддерживающих Временное правительство. Исходя из ключевой меньшевистской позиции, Церетели также признавал, что революция была преждевременной в историческом плане, будучи порождением войны, а не эволюционных процессов государственного и общественного развития. Впрочем, политик понимал, как трудно в реальности было обеспечить эту поддержку. Защищая революцию и принесенные ею свободы, простые люди, полагал он, взвалили на себя самое тяжелое бремя, и, чтобы оправдать доверие людей, правительство России должно довести до завершения важнейшие задачи революции. Оно должно поддержать платформу революционной демократии. Благополучие народа и спасение страны от краха — одна и та же задача, синонимы, неотделимые друг от друга. «Очевидно, — утверждал Церетели, — в настоящий момент спасти Россию может только сознание и усилие организованных народных масс»[1124].

Кадет П. Н. Милюков в своей речи на совещании сделал упор на государстве и его институциональной силе. Именно они, по мнению либералов, были главными орудиями исторического прогресса. Милюков уничижительно отозвался о «так называемой» революционной демократии (как следует из стенограммы, его слова вызвали смех в левой части зала). Русская революция, как он утверждал, обязана своим успехом не народным массам, а Государственной думе, «которая объединила весь народ». С точки зрения лидера кадетов, организованная демократия, как называл ее Церетели, не могла спасти революцию от катастрофических последствий своих собственных ошибок. Именно организованная демократия привела к развалу армии.

Неверно, — говорил П. Н. Милюков, — что своей победой революция обязана неорганизованной стихии. Она обязана этой победой Государственной Думе, объединившей весь народ… Верно, что демократические организации пытались организовать революции; не верно, что общая воля народа выражается исключительно в наскоро организованных партийных организациях… Это правда, что семена всего происходящего посеяны в самом начале революционного периода, в те первые дни и первые месяцы… когда власть ее не была коалиционной… А партии, которые получили силу потом, в эти два месяца организовали страну для немедленного осуществления своих партийных целей[1125].

Как и в 1914 году и нередко позднее, главный вопрос для политиков заключался в том, кто виноват. Милюков обвинил большевиков и других сторонников циммервальдских идей в том, что они хотели превратить международную войну в гражданскую. Декларация прав солдата, принятая Петроградским советом, и другие подобные манифесты были на руку большевикам и могли привести к гражданской войне. Обязанностью революционного государства было обеспечение в стране закона и порядка. Всеми силами правительство должно было предотвратить скатывание страны к междоусобной войне. С марта взгляды Милюкова резко изменились. Тогда он выступал против коалиции Временного правительства и Петросовета. Теперь же, на заседании Государственного совещания в Москве, он заявил, что кадеты поддержат нынешнее коалиционное правительство, но лишь «в той мере», в какой оно не пойдет против «буржуазных» интересов. Милюков полагал, что власть не должна быть разделена между Временным правительством и Петросоветом. Для него сила русского государства зависела не от выполнения правительством той или этой партийной программы, а от его готовности поддерживать порядок и прибегать не только к внутренней нравственной убежденности, но и к внешним орудиям принуждения.

Церетели без всякой подготовки выступил с резким возражением. Он утверждал, что сплочение армии вокруг идеи Милюкова о сильном государстве невозможно, потому что солдаты готовы выступать только за те цели, которые они считают революционными. Борьба за народное благополучие и политическую демократию является не партийной позицией, а новой заявленной целью войны как таковой. Чтобы восстановить «разумную» дисциплину в армии и вообще в стране, демократические органы должны были, по мнению лидера меньшевиков, сохранить свое влияние на массы и вести их за собой. Социал-демократы вполне осознавали те угрозы, которые существовали для революции как слева, так и справа. «Я вам говорю, — заявил с трибуны Церетели, обращаясь к Милюкову, — революция была неопытна в борьбе с анархией, пришедшей слева, но во всяком случае, как только эта опасность стала угрозой и первые уроки были получены, революция не остановилась ни перед какими средствами», чтобы оградить «и свободу, и страну от этой опасности». Но главная угроза для революции — «реальная угроза» — была не слева, а справа. Она заключалась в «безответственных действиях» А. М. Каледина и Л. Г. Корнилова[1126].

Полемика между Милюковым и Церетели на московском Государственном совещании имеет большое значение для понимания Больших сюжетов русской революции. Важным в ней было не только то, как эти политики неявно встраивали опасный момент российского революционного развития в широкий нарратив российского исторического прогресса, но и то, что оба политических лидера показали, каким образом и почему последующие трактовки Больших революционных сюжетов будут делать упор на политических заговорах как силах — «единственных силах», как впоследствии выразился Керенский, — стоявших на пути у демократической революционной России. Примечательной в полемике была и неспособность Милюкова и Церетели осмыслить переживаемый момент с точки зрения остававшихся нерешенными проблем дефицита и потерь, которые послужили непосредственной подоплекой свержения царизма: последствий нехватки продовольствия и других товаров первой необходимости, дальнейшего развала экономики, тревог, связанных с распадом социального и политического строя, влияния войны на крестьянские хозяйства, бедствий беженцев, ограбленных, подвергшихся насилию и лишившихся жилья, и к тому же воспринимаемых в некоторых местах в качестве обузы для общин, в которых они осели, и, наконец, нападок на образованных и обеспеченных россиян, становившихся причиной мучительных социальных и культурных неурядиц, которые в каком-то смысле дополняли более буквальные травмы, полученные на фронте. От решения всех этих трудных проблем зависела судьба не только политиков, собравшихся в Москве на Государственное совещание, но и судьба всей страны. «Мы должны знать и помнить, что дальнейший ход революции, выход России из того ужасного тупика, в котором она находится, это есть наше дело и за выполнение этого дела нас благословят, как и за гибель этого дела проклянут нас будущие поколения», — сказал кадет В. Д. Набоков, отец великого писателя[1127].

Но как можно было решить все эти трудные проблемы летом 1917 года? Существовали ли вообще для них действенные решения? Из 85 ораторов, выступавших на московском совещании, лишь некоторые прямо обращались к теме материальных и эмоциональных аспектов дефицита, затрагивавших социальный и политический строй сверху донизу. И совсем немногие участники совещания говорили об эмоциональных травмах дезертировавших солдат и отчаявшихся беженцев. Участники совещания приводили подробные описания конфискаций, производившихся местными комитетами и наделенными властными полномочиями людьми, рассказывали о нападениях на помещиков и их собственность, о неспособности местных судов навести порядок и о последствиях для промышленности и страны в целом от огульного очернения «буржуазии», «мозга и воли страны», по выражению одного оратора, от ее отождествления с «врагами революции». В полемике друг с другом политики активно использовали язык как оружие, и это явно обостряло природу социальной идентичности и социального конфликта.

Многие участники Государственного совещания говорили о необходимости введения в стране всеобщей трудовой повинности. По сути они призывали к милитаризации российской рабочей силы, к ее фактической национализации. Если бы такая мера была реализована, то работа стала бы аналогом службы в армии. Ввести всеобщую трудовую повинность в первую очередь предлагали на российских железных дорогах. Предполагалось, что с помощью такой меры можно будет заменить систему комитетов, весной санкционированную министром путей сообщения Н. В. Некрасовым, более «ответственной администрацией». Один из выступавших предложил распространить трудовую повинность и на «капиталистов», другой — на «трудящуюся интеллигенцию», полагая, что она может быть полезной на государственной службе. Предприятия «капиталистов» должны были работать круглые сутки, а причитавшуюся владельцам прибыль необходимо было ограничить процентами по облигациям «Займа свободы»[1128].

Всесторонне рассмотреть проблему экономического кризиса как такового попытались на Государственном совещании только меньшевик Н. С. Чхеидзе и эсер Н. Д. Кондратьев. Молодой экономист Кондратьев пристальное внимание уделял крестьянам и их жизни. Он осуждал присущую сильным мира сего склонность видеть в крестьянах грубых и невежественных людей. По его мнению, крестьянство в России находилось в трудном положении и несло непропорционально тяжелое бремя в течение последних трех лет. Крестьяне должны были защищать страну от врагов и одновременно обеспечивать ее сельскохозяйственной продукцией. Ситуация на фронте была критической, но едва ли стоило винить в этом крестьян. Последний урожай был недостаточным, чтобы обеспечить страну. У крестьян как в прифронтовой зоне, так и вне ее забирали крупный рогатый скот и лошадей. Деревня нуждалась в рабочей силе, которую проредила война. Крестьянам не хватало товаров первой необходимости и промышленного оборудования. С помощью конфискации хлеба или введения твердых цен ситуацию в деревне можно было только ухудшить, но никак не улучшить. Политикам, по мнению Кондратьева, следовало осознать, что крестьянство в стране находится в трудном положении. Им следовало понять, что крестьянам тоже небезразлична судьба российского государства, а потому они должны были не закрывать глаза на нужды крестьян, а помочь им в трудное время. Экономист Кондратьев призывал политиков повернуться лицом к деревне. К этому же он, наряду с Л. Д. Троцким, вновь будет призывать в 1920-х годах. По убеждению Кондратьева, решить все деревенские проблемы, в том числе и проблему собственности на землю, с помощью репрессий было невозможно. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, нужно было обеспечить деревню необходимыми для крестьян товарами, нужно было ввести трудовую повинность и государственное регулирование промышленности, а также следовало резко сократить военные расходы. Россия, по мнению Кондратьева, находилась на грани банкротства. Но не стоило возлагать ответственность за это на крестьян, на продовольственные комитеты или на другие местные организации, занимавшиеся сельским хозяйством. В сложившейся ситуации виновата была война[1129].

Подобно молодому Кондратьеву, Н. С. Чхеидзе, опытный и искушенный 53-летний политик, начал свое выступление на заседании Государственного совещания с откровенного описания ситуации: армия отступала, она так и не избавилась от коррупции, финансы страны находились в опасности, на железных дорогах царила полная дезорганизация, промышленность разрушалась, сельское хозяйство переживало трудные времена, а потому городам страны грозил голод. Вспышки анархизма свидетельствовали об отчаянии народа, измученного невыносимым бременем страданий. В подобной ситуации правительству, по мнению лидера меньшевиков, следовало признать, что для обороны страны требовалось жесткое регулирование экономической жизни. Экстренные меры, перечисленные 8 июля 1917 года в декларации правительства, следовало принимать немедленно, еще до созыва Учредительного собрания. Чхеидзе считал, что отменять хлебную монополию и твердые цены было нельзя, несмотря на их обременительность для крестьян, а любое попустительство свободной торговле и плавающим ценам в текущих обстоятельствах имело бы катастрофические последствия. В то же время, как указывал и Чхеидзе, и многие другие политики еще задолго до Февральской революции, нужно было установить твердые цены на важнейшие товары и регулировать ставки зарплат с тем, чтобы добиться известного равновесия между деревней и городом. Для максимального обеспечения населения продовольствием была желательна частная торговля, но лишь под «строгим контролем» со стороны органов снабжения. Спекуляцию продовольствием нельзя было допустить. В сфере торговли и промышленности следовало наращивать государственный контроль над производством, наряду с организацией новых государственных синдикатов, трестов и монополий. Контроль над промышленностью, полагал Чхеидзе, «является главным условием поднятия ее производительности, падение которой объясняется низким техническим оборудованием, крайней изношенностью орудий производства, расстройством транспорта и снабжения сырьем, резким ухудшением питания рабочих, изменением состава рабочих, вследствие ряда мобилизаций, и нередко промышленников». Задача укрепления государственных финансов требовала новых налоговых реформ и чрезвычайного обложения собственнических классов «исключительно высоким» налогом на капитал. Кроме того, требовались введение налогов на продажу товаров массового потребления и введение принудительной подписки на дополнительные государственные займы, выпускаемые российскими банками[1130].

Ни одно из этих предложений не отличалось от аналогичных мер, принимавшихся во время войны в Германии, Англии и Франции. Не могли они и стать большим сюрпризом для участников совещания. Проблема заключалась не только в противодействии этим предложениям со стороны торгово-промышленного сообщества, но и в проблематичности их проведения в жизнь. Как бы громко ни заявляли о поддержке А. Ф. Керенского и его режима многие участники совещания, административные органы государства были слабо подготовлены к принятию даже чрезвычайных мер. Отсутствовала у Временного правительства и серьезная поддержка со стороны торгово-промышленных кругов. Одно дело было учредить монополию на дефицитные товары, и совсем другое — гарантировать их справедливое и эффективное распределение.

Кроме того, программа Н. С. Чхеидзе предполагала скорейшее проведение выборов в городские думы и волостные земства. Предполагалось, что эти новые органы, легитимность которых обеспечивалась всеобщим избирательным правом, сплотят все «живые силы» местных сообществ и направят их на выполнение государственных программ и указов. Но и здесь, как, несомненно, понимал Чхеидзе, одно дело было требовать, чтобы эти новые органы власти не конфликтовали с другими местными органами, и совсем другое дело — добиться этого. Политик сделал смелый шаг, потребовав, чтобы сразу же после демократического избрания органов местного самоуправления все прочие должностные лица и местные организации были лишены своих полномочий.

В целом подробная программа, выдвинутая Чхеидзе на Государственном совещании в Москве от имени руководства Петроградского совета, затрагивала все ключевые социально-экономические проблемы, стоявшие в августе 1917 года перед революционной Россией. Кроме того, она обеспечивала блоку социалистических партий, регулярно побеждавшему на местных думских выборах, господствующее положение в Учредительном собрании, созыв которого был намечен на ноябрь. Самым большим изъяном этой программы была проблематичность ее выполнения. Вместо орудий государственного принуждения она полагалась на согласие и сотрудничество всех «живых» социальных сил России. То, что это действительно могло случиться в текущей острой ситуации, было в лучшем случае маловероятно.

Мало осуществимы были и другие пункты программы Чхеидзе: непризнание до созыва Учредительного собрания любых захватов чужой земли, как отдельными лицами, так и группами; немедленное удаление из армии всех офицеров, проявивших себя в качестве контрреволюционеров, и подтверждение прав солдатских комитетов; и ожидавшееся от Временного правительства заявление о том, что все народы в стране имеют право на самоопределение, но могут воспользоваться им лишь с согласия Учредительного собрания. Если сила демократического государства проистекает из его способности к институционализации мирных решений социальных конфликтов, а не из одной лишь монополии на применение насилия или не только из нее, то российское революционное правительство на протяжении пяти месяцев после прихода к власти было плохо подготовлено к использованию этой силы для устранения критических проблем дефицита и потерь, оставшихся ему в наследство от царского правительства. Не было готово Временное правительство и к тому, чтобы воплотить в жизнь великие идеалы Февральской революции. Чхеидзе, вознагражденный «бурными» овациями «левых и части центра», как указано в стенограмме, завершил свое длинное выступление решительным призывом к правительству найти энергию и силы, требовавшиеся для того, чтобы осуществить предложенные им «исключительные мероприятия», «безжалостно» подавить анархию и контрреволюцию и внушить «народным массам», что «все делается для спасения страны». «Пусть они знают, — сказал политик, — что власть не потерпит ни малейшего посягательства на революционные завоевания народа»[1131].

16 августа 1917 года, вскоре после часа ночи, А. Ф. Керенский объявил Государственное совещание закрытым. Те, кто оставался в Большом театре, встали со своих кресел и устроили главе правительства овацию. Что есть сил они кричали: «Да здравствует революция!», «Да здравствует Российская республика!», «Да здравствует Керенский!»[1132].