С учетом мрачных прогнозов и воинственных речей, звучавших на московском Государственном совещании, стоило ли удивляться тому, что новый верховный главнокомандующий генерал Л. Г. Корнилов спустя две недели попытался двинуть армию на Петроград, чтобы разогнать советы и установить военную диктатуру? Корнилов, воплощение карательной военной дисциплины, смертных казней и применения пулеметов против солдат, бегущих с фронта, в свое время надеялся пресечь апрельские волнения и сыграл роль в мобилизации казаков на подавление Июльского восстания. Ночью 19 августа 1917 года русские войска оставили Ригу. Все ожидали, что враг вскоре двинется на Петроград. На следующей день в столице прошли выборы в новую городскую думу. Несмотря на низкую явку, социалисты совместно получили почти 80 % голосов. Причем одним только большевикам досталось около 33 %, что было лишь на несколько процентных пунктов ниже, чем получили эсеры В. М. Чернова. Лидеры кадетов в Москве и Петрограде были уверены, что в правительстве необходимо заменить А. Ф. Керенского, Н. В. Некрасова, М. И. Терещенко и особенно В. М. Чернова более способными политиками. Россия снова нуждалась в правительстве, которому могла бы доверять страна. 23 августа 1917 года руководители фабрично-заводских комитетов и профсоюзов собрались, чтобы оказать содействие организации обороны Петрограда. По мнению кадетского ЦК, над Петроградом нависла большая опасность. Ведущая меньшевистская газета призывала горожан не поддаваться панике[1133]. Большевики тоже приняли участие в подготовке к обороне.

Непосредственные последствия корниловской авантюры, разбираемые во многих работах, было несложно предсказать. Керенский и руководители советов, явно охваченные сильной тревогой (сведения на этот счет расходятся), призвали рабочую милицию, которая в то время часто создавалась, встать на защиту советов и правительства от Корнилова. Только что сформированные отряды Красной гвардии получили оружие. Ведущие большевики, находившиеся в заключении, были освобождены, чтобы обеспечить единство сил. Керенский и Корнилов, как известно, обменялись двусмысленными телеграммами, причем Керенский едва ли не призывал Корнилова на помощь. В качестве военного министра Керенский явно нуждался в верховном главнокомандующем, чтобы организовать оборону города от немцев. В качестве министра-председателя он был не против того, чтобы Корнилов помог ему с наведением общественного порядка в городе. Для того чтобы остановить эшелоны с солдатами Корнилова, были мобилизованы железнодорожники. Чтобы противостоять «контрреволюции», массово вооружались горожане. Затем последовали позорная отставка генерала и его арест. Корнилову позволили бежать из заключения уже после того, как большевики захватили власть: он должен был помочь с организацией вооруженного сопротивления Ленину и его сторонникам.

Корниловский мятеж был ярким моментом в цепи стремительно сменявших друг друга событий, свидетельствовавших о повороте революционной России от февральских демократических перспектив к относительно слабому противодействию октябрьским перспективам ленинской диктатуры. Вторая коалиция во главе с Керенским развалилась, однако министр-председатель и не думал отказываться от управления остатками правительства. Государственная власть оказалась в руках у третьей коалиции. В ее состав вошли московский кадет Н. М. Кишкин, бывший прогрессист, а ныне кадет А. И. Коновалов и генерал А. И. Верховский, ставший новым военным министром. Керенский не был в состоянии обеспечить поддержку полноценной коалиции. Он оказался во главе небольшой директории вместо кабинета, проводящего политическую линию. В надежде заручиться дополнительной поддержкой со стороны левых сил Керенский, узурпировав прерогативы Учредительного собрания, в одностороннем порядке провозгласил Россию республикой. Кроме того, он заявил о намерении установить твердые цены на товары первой необходимости. Он хотел также регулировать взаимоотношения между капиталом и трудом, в том числе устанавливать ставки зарплат и продолжительность рабочего дня, и принять специальный закон, который позволил бы государству активно вмешиваться в управление предприятиями. Уже через несколько дней большевики дали отпор новому режиму, получив большинство в советах Москвы и Петрограда, которые заняли враждебную позицию по отношению к правительству.

Отчасти в ответ на это, отчасти просто с целью сплотиться и перегруппироваться, лидеры меньшевиков созвали обширное Демократическое совещание. Его целью было собрать «все живые силы» страны, за исключением кадетов и вообще буржуазии, ради укрепления социалистического единства и дальнейшей организации обороны революции. П. Н. Милюков и руководство либералов, лишившись буквально всякого политического доверия со стороны социалистов, обвинявших их в поддержке Л. Г. Корнилова, если не в сговоре с ним, не были приглашены.

Кроме того, последствия Корниловского мятежа были катастрофическими для политической и социальной стабильности и на фронте, и в деревне. На северо-западе русские войска продолжали оказывать сопротивление немцам, 1 сентября 1917 года начавшим наступление, уже имея Ригу в тылу, однако в депеше из армейской ставки сообщалось о дезорганизованных солдатских массах, неуправляемым потоком устремившихся по шоссе на Псков. Влияние солдатских комитетов на войска сильно снизилось. Неудача Л. Г. Корнилова способствовала дальнейшему развалу армии на юго-западе и на Румынском фронте[1134]. При этом, как и в начале войны, то, что происходило на фронте и в деревне, было тесно связано друг с другом, оказывая непосредственное влияние на экономическую ситуацию в России. Беспокойство за родных и желание оказаться дома оставались преобладающими чувствами, выражавшимися в огромном количестве солдатских писем, которые все так же проходили через руки военных цензоров. (В сентябре на одном только Западном фронте было зафиксировано около 2,4 млн отправлений[1135].) В некоторых донесениях о солдатских настроениях на Северном и Западном фронтах упоминалось об осознании солдатами необходимости в жесткой дисциплине, без которой было невозможно остановить немецкое наступление. Потрепанными частями на Юго-Западном фронте поражение и арест Корнилова почти неизменно воспринимались как катастрофа. По крайней мере, катастрофой они были в глазах офицеров: «живешь, как на вулкане, — писал один из них, — под подушкой револьвер и все ждешь того времени, когда седьмой удар (погребального. — У. Р.) барабана может пригодиться для себя»[1136]. В донесении из 10-й армии с Западного фронта сообщалось, что ее солдаты «абсолютно безразличны к судьбе Отечества»: им лишь бы «выбраться из окружающего хаоса и вернуться домой»[1137].

Гарнизонные войска и их офицеров во многих городах страны одолевало еще большее беспокойство, хотя и те и другие, по сообщениям цензоров, все еще поддерживали правительство[1138]. Солдаты, располагавшиеся вблизи Кишинева — города, где в 1903 году состоялся погром, — были свидетелями «ежедневных убийств, насильственных посягательств на личность и собственность», уничтожавших всякую возможность того, что местное население «выполнит свой гражданский долг», снабжая государство и армию продовольствием. Пьяные выходки, убийства, избиения, кражи и разрушение домов отмечались в Смоленской, Подольской и всей Бессарабской губернии. В войсках основным желанием повсеместно стал «мир во что бы то ни стало»[1139]. Все больше и больше солдат направлялось домой, сжимая в руках оружие, и офицеры и комитеты не желали или были не в состоянии остановить их. Вывод был ясен: до наступления зимы нужно было заключить мир, иначе в окопах не осталось бы ни одного солдата. Американский историк Аллен Уайлдмен, профессор Университета Огайо, называл это солдатским плебисцитом за мир[1140].

Реальное число дезертирств за сентябрь — октябрь 1917 года неизвестно, а официальные данные, вероятно, отражали желание многих штабных работников преуменьшить их размах[1141]. Понятно, что бунт на фронте оставил Временное правительство без боеспособной армии, которая была бы в состоянии его защищать, — в обычных обстоятельствах важнейшего орудия насилия, монополизированного государством. Солдаты «голосовали ногами», засыпая комитеты и командиров прошениями, в которых говорилось о «семейных обстоятельствах», требующих их присутствия. Даже не получая формального разрешения, они массами бросали позиции — порой целыми частями с их комитетами во главе. Они еще чаще, чем прежде, захватывали пассажирские вагоны, занимались грабежами на железной дороге и терроризировали простых пассажиров[1142]. Для офицеров эти недели были одними из самых трудных за всю войну. Сентябрь, как правило, был временем пополнения запасов в преддверии зимы. Солдаты ожидали выдачи теплой одежды и зимней обуви. То, что у революционного режима, работающего на благо народа, ничего не получалось, с готовностью объяснялось следствием буржуазной продажности, о чем громко заявляла большевистская газета «Окопная правда». Несомненно, вслед за падением Корнилова личной безопасности лишились те, кто выносил суровые приговоры, за которые так решительно выступал бывший верховный главнокомандующий.

Если деревня бурлила задолго до Корниловского мятежа, то тысячи новоприбывших, вернувшихся домой с фронта в сентябре и октябре, взбудоражили ее еще сильнее. Закаленные и ожесточенные солдаты, возвращавшиеся по домам вместе со своими винтовками. Они во многом способствовали дальнейшей радикализации родных сел. Многие привыкли силой добывать требовавшееся им продовольствие, и сопутствующее насилие стало для них обычным делом. Свидетельством солдатского озлобления и безразличия к страданиям гражданского населения стало разграбление Тарнополя войсками А. А. Брусилова, спасавшимися бегством после июльского наступления — один из самых прискорбных инцидентов такого рода за всю войну. Несомненно, тонкая грань между институционализованными армейскими практиками реквизиции и откровенным грабежом после Корниловского мятежа по большей части совершенно размылась в деревне, усиливая соответствующие тенденции, корни которых могли восходить к русской крестьянской культуре.

Какую бы роль ни играл этот фактор, на крестьянский менталитет вообще постоянно воздействовал страх голода, как следует из работы российского историка О. С. Поршневой, развивающей применительно к революционной России аргумент антрополога Джеймса Скотта о том, что крестьянское поведение определялось не только материальной, но и моральной экономикой. По мнению Поршневой, военные травмы и неурядицы не могли не усилить те элементы крестьянской моральной системы, которые оправдывали применение силы, снижали ценность человеческой жизни и даже влияли на сущность крестьянских религиозных представлений[1143]. Такие меньшевистские издания, как «Рабочая газета», насаждали эти ассоциации. Под рубрикой «Бунты» в сентябре 1917 года газета представила своим читателям подробную хронику волнений в провинции.

Русский историк-архивист и политик-меньшевик Б. И. Николаевский, эмигрировавший из Советской России в 1922 году, своими работами — особенно позднего периода — в значительной степени заложил социальные и политические демократические основы социал-демократического Большого сюжета. Во время революции он с тревогой писал о нарастании волны анархизма в деревне, ссылаясь на сообщения о погромах, убийствах и прочих ужасах, почти ежедневно появлявшиеся в газете[1144]. В начале сентября 1917 года крестьяне разорили имение А. И. Шингарева. Они вырезали весь скот, разграбили запасы и так напугали его жену, что она вскоре умерла.

Следуя Большому ленинскому сюжету, советские историки до 1989 года прилежно собирали факты, демонстрировавшие размах социальных волнений после Корниловского мятежа. Было время, когда едва ли не легион исследователей занимался учетом всех инцидентов, упомянутых в газетах, а также в полицейских донесениях, предназначенных для Министерства внутренних дел. Так, в одном из сборников, охватывающем 48 губерний и 29 областей, фигурировало около 180 случаев захвата или разгрома имений в августе 1917 года. Они были почти поровну разделены на «организованные» и «неорганизованные». В книге были обозначены также 69 случаев захвата урожая и 115 случаев захвата лугов и сенокосов. Сведения за сентябрь включали 186 случаев захвата или полного разгрома имений, 57 случаев захвата собранного урожая и 63 случая захвата лугов и сенокосов. Самое большое число таких инцидентов якобы произошло в Казанской, Пензенской, Рязанской и Тамбовской губерниях, однако они фиксировались по всей стране, включая даже Архангельскую губернию[1145].

Хотя эти данные охватывают целый спектр инцидентов в различных губерниях, постсоветские историки в целом сходятся в том, что касается их относительной значимости, подчеркивая, что многие из них, если не большинство, происходили с подачи самих сельских властей, действовавших без оглядки на представителей центрального правительства или местные и региональные советы. Например, по мнению британского историка Орландо Файджеса, профессора Лондонского университета, крестьянские комитеты и сельские сходы к осени 1917 года стали фактически автономными властями, располагавшими своей собственной милицией. Признаки того, что новый урожай в Поволжье, как и в 1916 году, снова не оправдает ожиданий, породили новые опасения, что вместе с зимой во многие села придет голод. В конце сентября 1917 года в ряде городов и сел были отмечены налеты на магазины и склады, а также волна погромов[1146]. В донесениях правительству захваты, производившиеся местными властями, назывались реквизициями, а те, что производились крестьянами, описывались как произвол, грабежи и разбой[1147]. В этих условиях даже самая продуманная система принудительных поставок хлеба была бы обречена на провал. Во многих местах сельские сходы превратились в «радикальные диктатуры», как называет их Орландо Файджес. Они полностью подчинили себе деревенскую жизнь и соседние частные имения[1148].