К многочисленным достижениям Февральской революции можно отнести полную легализацию забастовок и профсоюзов. Рабочие получили право создавать профессиональные организации и вести переговоры по поводу своих нужд в стенах своих предприятий. Была провозглашена свобода собраний, утверждено право на публичные демонстрации, сыгравшие ключевую роль при свержении царского режима. Временное правительство объявило, что «считает своим священным и ответственным долгом осуществить чаяния народные и вывести страну на светлый путь свободного гражданского устроения»[1072]. После того как новое правительство и Петроградский совет совместно создали сеть конфликтных комиссий, основывавшихся на принципах равного представительства и беспристрастного судейства, возникла надежда на то, что это новое институциональное достижение будет способствовать урегулированию законных забастовок и защите легитимных интересов. Как мы уже видели, эта работа получила продолжение в мае 1917 года, когда при новом Министерстве труда был создан Отдел взаимоотношений труда и капитала.

События первых чисел июля еще сильнее размыли и без того тонкую грань между «законным» и «легитимным». Строго говоря, демонстрации 3 и 4 июля не были незаконными. Даже солдаты имели полное право на публичные протесты. По мнению некоторых политиков, это право было вполне заслуженным. Оно определялось той ведущей ролью, которую солдаты сыграли в ходе февральского восстания. До тех пор, пока демонстранты не попытались насильственно сменить Временное правительство советским, не имелось ничего явно незаконного и в требованиях об очередной смене режима, как и в апреле, особенно после отставки министров-либералов. Грань была безнадежно размыта стараниями пробольшевистски настроенных матросов и рабочих, которые утверждали силу коллективных действий, угрожая лично членам кабинета, на какое-то время парализовав работу правительства и бесчинствуя на улицах. К тому же недоказанные обвинения в том, что за Июльскими событиями стояли германские деньги, наложили на законные протесты отпечаток измены. Использование казаков и лояльных войск, вызывавшее такую тревогу у революционеров в феврале и в апреле, теперь тоже было узаконено новым «Правительством спасения революции».

Еще сильнее грань между «законным» и «легитимным» размыла реакция со стороны промышленных и коммерческих кругов. Различие между приемлемыми для российского «буржуазно-демократического» строя забастовками и прочими выступлениями рабочих и неприемлемыми проявлениями активности было уничтожено предвзятыми обвинениями рабочих в радикализме. Борьба за власть, отражавшаяся в забастовках, моментально истолковывалась с точки зрения будущего политического и экономического строя России и даже самого существования страны, с учетом того, какое значение придавалось последствиям катастрофы на фронте. Металлургическая секция Петроградского общества заводчиков и фабрикантов видела в Июльском восстании одну лишь анархию при отсутствии законных политических или социальных целей. В разгар мятежа она воспользовалась моментом, сочтя нужным «в самой категорической форме заявить, что всякие обещания, письменные или словесные, данные рабочим под давлением угроз и насилия, для предприятия не обязательны»[1073]. П. П. Рябушинский, выражая мнение умеренных и прогрессивных промышленников, говорил на собрании владельцев заводов: «Мы должны сказать, и это признается всеми левыми группами, что настоящая революция была революцией буржуазной (голоса: „Правильно“), что буржуазный строй, который существует в настоящее время, еще неизбежен, а раз неизбежен, то из этого нужно сделать вполне логический вывод. Те лица, которые управляют государством, должны буржуазно мыслить и буржуазно действовать»[1074]. Это означало, что частные собственники должны были стать полновластными хозяевами на своих предприятиях. Они имели полное право на любую прибыль, которую им могло обеспечить военное производство. В их глазах воинственность рабочих была не более чем проявлением незаконной силы.

Поэтому во многих местах рабочие начали сталкиваться с тем, что их новые требования о повышении зарплаты и улучшении условий труда немедленно отвергались. Управляющие машиностроительного завода «Вулкан» якобы с удовольствием объявили, что они «вынуждены» вдвое сократить зарплату членам заводского комитета и тем, кто был выбран в иные представительные органы. Владельцы ресторанов и трактиров отказались от уступок, на которые они пошли несколько недель назад. Производители кожи отвергли компромисс, предложенный министром труда после трехнедельных переговоров. Бастующим пришлось вернуться на рабочие места, когда они узнали об этой неуступчивости хозяев[1075]. В Москве медникам было объявлено, что их требования по части заработной платы просто неприемлемы. Хозяева типографий не желали рассматривать новые договоренности о зарплате, которые бы действовали с 1 августа. Союз металлистов, осудив «агрессивную» позицию Петроградского и Московского обществ заводчиков и фабрикантов, пришел к выводу, что мирные договоренности с их членами стали «невозможными». Он отверг призывы к забастовке, поскольку руководители союза сомневались в ее действенности. Владельцы предприятий были крайне несговорчивы и не желали участвовать в посредничестве. Они запирали ворота предприятий «просто с целью спровоцировать рабочих». Воинственность активистов лишь играла им на руку[1076]. Это в первую очередь касалось отдельных заводов, забастовки на которых с большей вероятностью привели бы к их закрытию вместо того, чтобы улучшить положение рабочих[1077]. То же самое было верно и в других промышленных и коммерческих центрах страны. Как показывает американский историк Дональд Рейли, производство на некоторых саратовских заводах сократилось на 50 % из-за нехватки топлива и сырья. Лишилось работы 1500 работников пищевой отрасли. Рабочие мукомольных предприятий объявили забастовку лишь в надежде на то, что им удастся добиться полной занятости, поскольку хозяева собирались проводить массовые увольнения. Когда администрация одного завода объявила, что он будет закрыт в том числе и из-за роста издержек на наем рабочей силы, рабочему комитету осталось лишь требовать доступа к финансовой отчетности компании. Ему было в этом отказано[1078].

Таким образом, период между началом и концом июля 1917 года был по всей стране отмечен резким сокращением случаев этой важнейшей законной формы выражения протеста. С 7 по 28 июля число новых забастовок сократилось до 2,4 за день при среднем числе участников менее 450 человек. Это было самой низкой цифрой за весь революционный период. В летние месяцы рабочие по всей стране уделяли почти такое же внимание контролю над предприятиями (40 %) и прочим вызовам власти заводской администрации (47 %), как и ставкам зарплаты, в отношении которых прямые действия были малоэффективны. Почти половину реальных участников забастовок составляли текстильщики Московского района. Причиной забастовок в других регионах России чаще становились различные производственные конфликты, а не заработная плата. Так, вся страна столкнулась с прекращением продаж швейных машинок «Зингер» из-за забастовки рабочих на заводе этой фирмы, вызванной условиями труда, и вообще число забастовок с участием нескольких предприятий возрастало. Рабочие и их союзы пытались сыграть на своей многочисленности. Например, около 110 тыс. московских кожевников, требовавших права на опоздания и на участие в процессе найма и увольнений, вызвали недолгую остановку работы отрасли, но это ни к чему не привело. Вообще права участвовать в процессе найма и увольнений добивалась почти треть всех рабочих, бастовавших с 29 июля по 28 августа 1917 года. В этом отражался страх людей остаться без работы[1079].

Самым важным аспектом этой летней волны протестов являлась снижавшаяся эффективность забастовок. В противоположность апрельско-майским успехам две трети всех забастовок, произошедших за эти недели, завершились поражением или сомнительным итогом. Поскольку конфликты продолжались и в дальнейшем, правительство приняло новый закон о конфликтных комиссиях, призванный способствовать обращению к ним для предотвращения или улаживания новых разногласий[1080]. Во многих, если не в большинстве случаев эти комиссии по-прежнему выносили решения в пользу рабочих. Однако владельцы и управляющие предприятий все чаще оказывали противодействие выполнению этих решений, особенно в тех случаях, когда бастующим не удавалось добиться от них никаких уступок. Теряя доверие к комиссиям, рабочие обращались за помощью к государственной Фабрично-заводской инспекции[1081].

Петроградские и московские газеты сообщали о все более частых уличных акциях протеста, что, возможно, было косвенным следствием снижения эффективности забастовок. При этом в центре внимания газет находились иные события, нежели весной и в начале лета. В мае — июне газеты часто сообщали о толпах, нападавших на воров и грабителей, нередко подвергавшихся безжалостным избиениям. После Июльских дней сообщения о подобных происшествиях продолжали встречаться, но гораздо реже, чем известия о голодных протестах, нападениях на тех, кого подозревали в сокрытии продуктов питания, и даже о взломах складов, куда люди врывались в поисках продовольствия и других товаров. В конце августа 1917 года в Москве дневная норма выдачи хлеба была сокращена до полуфунта, что вылилось в ряд уличных инцидентов. Газета «Русское слово» описывала, как толпа в центре города требовала от властей обыскать здание, в котором, как подозревалось, были спрятаны скрытые запасы продовольствия. В других местах толпы останавливали обозы и врывались в дома в поисках еды[1082]. Когда в лавках одного из пригородных районов Москвы кончился хлеб, люди, вышедшие на демонстрацию, якобы угрожали избить чиновников из местной комиссии по снабжению продовольствием и разграбили соседнюю мясную лавку[1083]. Аналогичные события происходили в эти недели и в тех провинциальных городах, где были проблемы с поставками продовольствия. В некоторых из них соседство с сельскохозяйственными регионами, возможно, уменьшало масштабы волнений.