Социалистические цели, заявленные в правительственной декларации 8 июля 1917 года, были источником конфликта между «Правительством спасения революции» и практиками и этосом военного капитализма. Промышленники, выступая за более решительное регулирование экономики, предполагали, что благодаря финансированию со стороны заново сформированного правительства оборонное производство как на частных, так и на казенных заводах останется прибыльным. Кроме того, они надеялись, что правительство будет содействовать тому, чтобы их заводы имели необходимые ресурсы и могли заниматься коммерческим сбытом товаров первой необходимости. Свои предприятия они хотели обезопасить как от хлебной монополии центральной власти, так и от изъятия ресурсов и продукции со стороны местных властей. Они также предполагали, что сохранится возможность секвестра. Некоторые предприниматели, как в случае огромного Путиловского завода в 1916 году, были активными сторонниками временного государственного контроля над экономикой. По их мнению, он был необходим как для того, чтобы заводы не прекращали работу, так и для того, чтобы бороться с растущим рабочим движением. Лишь немногие владельцы фабрик и заводов могли бы не согласиться с заявлением экономиста М. В. Бернацкого, будущего министра финансов в последнем составе Временного правительства, о том, что будущее России — в капитализме. Если А. Ф. Керенский и его коллеги в правительстве взяли на себя ответственность за финансирование заработной платы, индексированной в соответствии с выросшими ценами, то они могли бы заняться и ликвидацией причин социального возмущения в обществе, и вопросами социальной справедливости, нашедшими столь наглядную иллюстрацию в знаменитых словах А. И. Шингарева о том, что «некоторые слои общества» носят на себе «шелк и бархат»[1058].
Дополнительные задачи, которые владельцы заводов ставили перед военным капитализмом, проистекали из напряжения повседневной жизни: из всеобщего беспокойства, вызванного тем, что происходило на предприятиях и с их владельцами, из ухудшения отношений на производстве. По мнению некоторых, настала пора закрыть свои заводы и подумать об отъезде за границу — не обязательно именно в таком порядке. Эти настроения усиливались под воздействием сообщений из провинции о бесконтрольном изъятии имущества у собственников местными властями, об утаивании топлива и других дефицитных ресурсов, о проблемах, сохранявшихся на железных дорогах, подконтрольных рабочим. Беспокоили предпринимателей и вездесущая коррупция, и общий развал коммерческого рыночного обмена, и увеличение черного рынка. Помимо рабочего движения, подоплекой всех этих проблем служили инфляция и углубляющийся кризис государственных финансов. Военный капитализм выстраивался вокруг государственного финансирования привилегированных частных предприятий, работающих на оборону, а также казенных заводов, и способности правительства в достаточном количестве снабжать предпринимателей дополнительным капиталом с помощью работоспособной банковской системы, нацеленной на поддержку производства и вообще коммерции. Текстильным фабрикам нужно было платить за хлопок и другие материалы за счет ссуд или займов, прежде чем они получали выручку за произведенные товары. Металлургические и химические заводы нуждались в гарантированном снабжении топливом. В других отраслях требовались механизмы, обеспечивавшие равномерное распределение сырья и дефицитных товаров. Каким-то образом нужно было контролировать рынки, страдавшие от спекуляции. Вопрос был не в том, принадлежит ли ближайшее будущее России капитализму или социализму. Он заключался в том, могло ли «Правительство спасения революции» в достаточной мере регулировать процессы производства и распределения как на местном, так и на национальном уровне, чтобы обеспечивать потребности общества и государства.
Многие промышленники и коммерсанты сомневались, что Временное правительство способно регулировать процессы производства и распределения товаров. Дефицит во многих местах все больше и больше увеличивался. Согласно донесению, отправленному в начале августа 1917 года в Особое совещание по перевозкам, в июле число груженых вагонов на железных дорогах сократилось более чем на 244 тыс. по сравнению с 1916 годом. 25 % паровозов страны вышло из строя, более 5 тыс. находилось в ремонте. Крупный харьковский паровозостроительный и механический завод в августе закрылся из-за того, что у него, по заявлению заводской администрации, не было средств, нужных для удовлетворения требований забастовщиков. Шесть тысяч рабочих было выставлено на улицу, а сам завод возобновил работу лишь к концу сентября[1059]. По оценке администрации петроградских металлообрабатывающих заводов, в августе 1917 года их потребность в топливе составляла более 13 млн пудов. Это почти на 175 % превышало ожидавшиеся поставки и на 50 % превышало потребности по оценке Особого совещания по топливу. К концу июля даже петроградские оборонные заводы начали испытывать серьезные трудности с поставками топлива. Производство на них, как сообщалось, сократилось более чем на 30 % по сравнению с 1916 годом. В химической промышленности, выпускавшей порох и взрывчатые вещества, сокращение составило почти 40 %. Из-за отсутствия топлива и дополнительного финансирования владельцы угрожали новыми масштабными закрытиями, что усугубляло и без того напряженные отношения с рабочими[1060].
Мощный вызов военному капитализму исходил и от недовольных рабочих. В некоторых отношениях активизация рабочего движения была аналогична деятельности сельских сходов и советов крестьянских депутатов, самочинно захватывавших частные земли: крестьяне отрицали право собственности на землю и признавали лишь право владения землей за теми, кто ее обрабатывает. Рабочие на заводах и фабриках все чаще сталкивались с перспективой лишиться средств к существованию по вине собственников, закрывавших свои предприятия или почти без предупреждения приостанавливавших производство и выставлявших рабочих на улицу. Рабочие казенных заводов и железных дорог были более защищены в этом отношении. Однако подобно своим товарищам из частного сектора они тоже могли быть уволены как при наличии причины, так и без нее. Таким образом, частная собственность на заводы и фабрики — на средства производства, как выражались активисты из числа марксистов, — являлась не меньшей угрозой для благополучия рабочих, чем частная собственность на землю — для крестьян. Это в особенности относилось к многочисленным работницам и новоприбывшим из деревни крестьянам, сменившим рабочих, после 1914 года призванных в армию.
У рабочих имелись серьезные основания для беспокойства, так же как они имелись и у собственников. Локауты и закрытия предприятий становились все более частыми. Быстрыми темпами росла безработица. Из позднейших статистических публикаций нам известно, что в 1914–1916 годах были закрыты навсегда или временно более 1200 предприятий[1061]. Сведений о закрытии предприятий за весну — лето 1917 года еще не было. Однако газеты в этом отношении были настроены пессимистично. Самое большое число безработных насчитывалось в текстильной отрасли (и соответственно, многие из них были женщинами), в то время как больше всего предприятий закрылось в пищевой отрасли (где тоже трудилось много женщин). Лесопильные и деревообрабатывающие предприятия страдали главным образом из-за нехватки топлива и сырья (согласно их сообщениям), в то время как в металлообрабатывающей отрасли за июнь — август закрылось, по крайней мере временно, более 90 заводов. По данным Министерства торговли и промышленности, опубликованным Центральным статистическим управлением в 1926 году, по всей стране с марта по август 1917 года закрылось 560 предприятий, пополнив ряды безработных на 100 тыс. с лишним человек[1062]. После Июльских дней Министерство торговли и промышленности обратилось к Фабрично-заводской инспекции с просьбой незамедлительно уведомлять его о закрытии предприятий[1063].
Опять же, обращение к подобной статистике требует осторожности. Впрочем, какими бы ни были точные цифры, в тот момент значение имели только появлявшиеся буквально в каждой газете сообщения о стремительных темпах закрытия предприятий и о росте безработицы. Одних этих сообщений вполне хватало для того, чтобы вызвать у рабочих тревогу. В июле — августе 1917 года было закрыто не менее 50 текстильных фабрик. Например, прекратила работу крупная текстильная фабрика в Ликино Владимирской губернии. Закрытие производства владельцы фабрики объяснили нехваткой топлива. А рабочие после закрытия фабрики потребовали, чтобы их считали отправленными в отпуск, а не уволенными[1064]. Управляющие петроградских металлообрабатывающих заводов стали говорить о массовом закрытии предприятий после того, как выяснилось, что оцениваемые ими потребности в топливе за август почти на 175 % превышают ожидаемые поставки и на 50 % превышают потребности по оценкам Особого совещания по топливу[1065]. В июле грузоперевозки на железных дорогах сократились более чем на 244 тыс. вагонов по сравнению с 1916 годом. Темпы закрытия предприятий нарастали с каждой новой неделей. В августе и «Рабочая газета», и «Новая жизнь» опубликовали список из почти 100 заводов, уже закрывшихся или готовившихся к этому[1066].
Анархо-синдикалистский «Голос труда» усматривал в закрытии предприятий преднамеренную попытку столкнувшихся друг с другом владельцев заводов и государственных чиновников заставить рабочих голодать в надежде на то, что эта «костлявая рука», как выразился П. П. Рябушинский, поможет сохранить порядок[1067]. Меньшевистский профсоюзный активист Л. М. Клейнборт тоже упоминал «костлявую руку голода», когда в 1925 году констатировал, что с марта по июль 1917 года число закрытых предприятий утроилось, в то время как число рабочих, потерявших работу, выросло восьмикратно. Его данные тоже могли быть неточными, но этого нельзя сказать об описываемых им последствиях потери работы. На одних предприятиях жилье рабочим предоставляли наниматели, на других — рабочие вынуждены были сами снимать квартиры. В обоих случаях лишившиеся работы люди зачастую моментально становились бездомными. Если им не удавалось быстро найти новую работу, они были вынуждены возвращаться в свои деревни, если у них еще сохранялась с ними связь, или они вынуждены были пополнить ряды безработных, не имевших средств к существованию. Министерство труда во главе с меньшевиком М. И. Скобелевым в середине июля 1917 года едва ли не первым делом приняло меры к созданию эффективной государственной биржи труда. Рынок труда в России был дезорганизован и пребывал в хаосе. Он не имел возможности удовлетворить потребности ни промышленности, ни безработных. Усилия Министерства труда были поддержаны Конференцией профсоюзов и I съездом Советов. И профсоюзные лидеры, и участники съезда Советов требовали, чтобы работа государственной биржи труда была бесплатной для простых тружеников. Содержание биржи оценивалось не менее чем в 500 тыс. руб. Ни правительство, ни предприниматели не желали в одиночку нести такие расходы[1068].
И рабочие, и владельцы заводов надеялись, что работа железных дорог в 1917 году изменится, они полагали, что города и предприятия будут лучше снабжаться продовольствием и топливом. Новый Главный экономический комитет, созданный в Петрограде, так же как и в 1915–1916 годах, возлагал вину за плохое снабжение продовольствием и топливом на железнодорожников. 6 августа 1917 года меньшевистская «Рабочая газета» писала, что российские железные дороги, этот «жизненный нерв» страны, задыхаются из-за почти катастрофических условий работы. «Гибель железных дорог — гибель революции!» — утверждала газета. Она призывала: «Товарищи железнодорожники, спасайте транспорт, спасайте страну и революцию!»[1069]
С самого начала войны российский транспорт сталкивался с тяжелыми логистическими проблемами. Попытки наладить централизованное распределение локомотивов и подвижного состава с помощью Распорядительного комитета по железнодорожным перевозкам только усугубляли положение. Однако министр Н. В. Некрасов, желавший демократизировать железные дороги и улучшить их работу, недооценивал распределение опыта и полномочий между различными железнодорожными службами — такими, как локомотивные бригады, ремонтные бригады и многочисленные российские железнодорожные мастерские. Разделение железных дорог на участки примерно одинаковой протяженности, при том что теперь они управлялись комитетами, обостряло необходимость в централизованной координации работы железных дорог по примеру США и других стран. Это же относилось и к свойственной машинистам склонности к персонализации паровозов и нежеланию допускать к работе на них других машинистов. Чем больше полномочий приобретали после февраля местные комитеты служб и участков, тем сложнее становилась проблема координации. Уже в мае Некрасов издал специальный приказ (Циркуляр № 6321), которым ограничивал полномочия комитетов и требовал от них строгой революционной дисциплины. При том что этот циркуляр официально санкционировал существование «демократических» железнодорожных комитетов, им, по всей видимости, предстояло стать местными отделениями, находившимися в подчинении и под контролем Всероссийского национального железнодорожного союза и его Всероссийского исполнительного комитета — Викжеля.
Местные железнодорожные комитеты представляли собой альтернативную модель собственности. Они имели полномочия по найму и увольнению персонала, установлению приоритетов на железных дорогах и руководству работой своих участков. Н. В. Некрасов намеревался централизовать эту деятельность с помощью Всероссийского союза железнодорожников, который был объявлен органом «государственного значения». В качестве составных частей единого национального союза местным комитетам предстояло содействовать подчинению частных интересов входивших в их состав представителей различных профессий интересам государства, поскольку все железные дороги отныне являлись не только живым нервом всей страны, но и собственностью всего народа, как писала одна из главных железнодорожных газет[1070]. (Как мы увидим, в 1920 году Л. Д. Троцкий, будучи наркомом путей сообщения, попытается сделать то же самое, организовав Центральный комитет Всероссийского объединенного профессионального союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектран), призванный реорганизовать железные дороги и контролировать их работу.)
Подобное «огосударствление» российских железных дорог являлось альтернативной (как говорили некоторые критики, «социалистической») моделью собственности. Оно делало своеобразным как положение работников, так и положение профсоюзов в их жизни. В Москве в середине июля 1917 года открылся учредительный съезд Всероссийского союза железнодорожников. В его работе принимали участие 600 делегатов от всех железных дорог страны. Они в течение 40 дней обсуждали все ключевые вопросы отрасли. При том что на железных дорогах России, имевших общую протяженность в шесть тысяч миль, трудилось около 300 тыс. железнодорожников, принадлежавших к самым разным профессиям, сама задача создания Всероссийского железнодорожного союза была весьма сложной. Вопрос о том, будет ли союз, организованный съездом, «профессионально-государственной» или «чисто профессиональной» организацией, руководители съезда непосредственно увязывали с вопросом о том, станет ли сама революционная Россия демократической республикой, опирающейся на массовую поддержку и построенной по принципам территориальной федерации и самоуправления. Исходя из того что все реалии российской политической жизни указывали в эту сторону, некоторые полагали, что Всероссийский железнодорожный союз должен стать составной частью этой федерации, «железнодорожной республикой». Либеральная печать объявляла такой подход к профсоюзу анархо-синдикализмом. Демократические социалисты, составлявшие большинство на съезде, увидели в этом возможный шаг к наведению порядка на железных дорогах и предотвращению экономической катастрофы. На национальном уровне руководителям союза предстояло работать в тесном сотрудничестве с Временным правительством, на местном уровне — с местными органами самоуправления. Под руководством своего исполнительного комитета, Викжеля, «железнодорожная республика» фактически передавала российский «жизненный нерв» в собственность рабочим и их профсоюзным лидерам[1071].