Трудно сказать, в какой мере распад армии, массовое дезертирство и поток беженцев, хлынувший с Запада на Восток, в июле и августе 1917 года повлияли на радикализацию русской деревни. Российский историк О. С. Поршнева, пытаясь описать менталитет рабочих, солдат и крестьян в годы Первой мировой войны, выявила как «традиционное», так и «радикальное» мировоззрение. Она показала, что «радикальное» мировоззрение преобладало в деревне в 1917 году. «Радикальное» мышление было особенно сильным у крестьян, когда речь заходила о земельном вопросе и о войне. Американский историк Аарон Ретиш, описывая «разломы», прошедшие по селам Вятской губернии после февральских событий, полагает, что влияние солдат на крестьян не следует преувеличивать. В деревне многое по-прежнему зависело от старейшин. Если верить летним донесениям, влияние старост на жизнь простых крестьян было заметно, когда речь шла о частом применении силы для «решения» деревенских, а также внутрисемейных проблем. Стоит при этом отметить, что мы можем выявить только природу и цели такого насилия, но не его причины[1050]. Несомненно, солдаты, возвращавшиеся домой, едва ли стеснялись вымещать свое раздражение и свои негативные чувства на местных помещиках и дворянах. В их глазах помещики и дворяне мало чем отличались от офицеров. Солдаты присваивали себе чужой скот и зерно. Можно предположить, что их неприязнь к евреям и коррупции влияла и на их отношение к торговцам, усиливала сопротивление их общин принудительной хлебной разверстке. Рассуждая о насилии в деревне и о его природе, мы должны быть осторожны. Необходимо проводить различие между теми регионами, которые ввозили продовольствие, и теми, которые его производили. Стоит отличать деревни, находившиеся вблизи городов и железных дорог, где были более развиты коммерческие отношения, от деревень в глубинке, где сохранялось натуральное хозяйство и нормой все еще оставались докоммерческие отношения. Кроме того, сельская жизнь в некоторых частях Сибири существенно отличалась от сельской жизни во многих регионах европейской России. Разнообразна была и деревенская жизнь в европейской части страны.

Наиболее удачный способ обобщить то, что происходило в деревне, — описать, как села замыкались в себе, защищая собственные потребности. Сопротивление крестьян хлебной разверстке усиливалось во многих местах, лишь только в деревне возникало предчувствие плохого урожая. Например, «Саратовский листок» сообщал, что положение с хлебом по всей губернии «почти безнадежно». «В связи с неурожаем, — отмечало издание, — из уездов в Саратов гонят много скота на убой. Опасения, что не хватит кормов, заставляют крестьян распродавать скот за бесценок». Столичное издание «Новое время» в заметке «Неурожай» обращало внимание читателей на то, что «каждое село считает себя независимым государством и диктует собственные законы». Указы центра все чаще игнорировались[1051]. В районах, между теми регионами, которые ввозили продовольствие, и теми, которые его производили, это выливалось в отказ от обязательных поставок хлеба государству. Крестьяне, создавая запасы, отказывались продавать хлеб государству по низким ценам или продавали его частным торговцам по более высоким ценам. Выпуск товаров, которые могли бы ускорить сельскохозяйственное производство, по-прежнему был недостаточным из-за того, что силы промышленности были брошены на удовлетворение колоссальных потребностей армии. Поэтому там, где существовал дефицит продовольствия, крестьяне всеми возможными способами запасались не только продуктами питания, но и промышленными товарами, необходимыми в хозяйстве, и принимали меры к тому, чтобы у них ничего не забирали. К примеру, 16 июля 1917 года меньшевик, возглавлявший региональный потребительский кооператив, телеграфировал из далекого Новониколаевска (ныне Новосибирск) в Министерство торговли и промышленности. Он сообщил, что в регионе «нет абсолютно никакой возможности» удовлетворить потребность в чае, спичках, бумаге, рыбных продуктах, коже, обуви, одежде и прочих товарах. Дефицит, наблюдавшийся там и в других местах, вынуждал крестьян отказаться от торговли своей продукцией на рынках, игнорировать обязательные поставки и скрывать товары от реквизиций. В таких регионах с нехваткой продовольствия, как Вятская губерния, происходили столкновения между крестьянами и солдатами, отправленными на принудительные заготовки[1052].

Там же, где продовольствия было в избытке, крестьяне все равно придерживали хлеб и другие товары первой необходимости несмотря на явную потребность в них даже в соседних волостях. По-прежнему процветал черный рынок. Новые цены, пересмотренные после февраля, и зафиксированные в рамках хлебной монополии по настоянию Шингарева, Струве, Громана и других политиков и экономистов, не помогли ни улучшить снабжение хлебом, ни снизить масштабы спекуляции, так как инфляция, по выражению российского историка А. Ю. Давыдова, приобретала «апокалиптический» размах[1053]. Английский историк Сара Бэдкок убедительно продемонстрировала, что в Казанской губернии новая твердая цена за реквизированное зерно уже в марте 1917 года была на 17 % ниже, чем цены на местных рынках. К концу августа того же года твердая цена на закупку зерна была повышена вдвое, но она была уже на 65 % ниже той цены, по которой зерно можно было продать нелегально на черном рынке. «Мешочники» (которых также называли «ходоками») таскали мешки с зерном из Казани в соседний Нижний Новгород. Излишки, имевшиеся у одного, можно было с легкостью сбыть с помощью этих более традиционных механизмов торговли с тем, чтобы удовлетворить нужды другого. По мере того как в стране ширился размах протестов против твердых закупочных цен на зерно, «мешочники» повсюду стали дополнять и даже подменять более формальные рынки[1054]. 8 июля 1917 года правительство опубликовало декларацию, в которой пообещало передать землю крестьянам. И не исключено, что это столичное событие ускорило захват земли крестьянами по всей стране. «Право» крестьян на землю поддерживал лидер эсеров и министр земледелия В. М. Чернов. Именно поэтому либералы пытались изгнать его из правительства, но их старания не увенчались успехом[1055]. Эсеры, возглавляемые Черновым, проявляли большую активность на выборах в новые волостные земства по всей стране. Несколько удивительно то, что много усилий отдали этим выборам и сторонники В. И. Ленина, сплотившиеся вокруг лозунга партии большевиков — «земля крестьянам, мир народам, хлеб голодным». В то время как более умеренные партии все чаще побеждали на местных муниципальных думских выборах, социалисты-революционеры примерно в половине случаев брали верх, блокируясь с другими социал-демократами, так как для многих жителей деревни главным врагом были уже не немцы или австрийцы, а те, кто нес ответственность за неуправляемый рост цен: спекулянты, торговцы и помещики[1056].

По всей стране деревни неявно провозглашали свою независимость от революционного государства. Они стремились адаптироваться к условиям дефицита, реквизиций и колоссальным потерям людских ресурсов. Ожидалось, что урожай в 1917 году будет плохим. В Нижегородской губернии и в других регионах страны многие серьезно беспокоились, что из-за нехватки обрабатываемой земли зимой в деревню придет голод[1057]. Телеграммы и газетные сообщения предупреждали о разгуле анархии в деревне, так как крестьяне часто поднимались на защиту своих интересов.