Пока политические лидеры революции ссорились из-за программы и состава третьего менее чем за пять месяцев российского правительства, солдаты массово дезертировали из армии. На одних участках фронта солдаты бежали поодиночке, на других — уходили целыми подразделениями. Настоящий распад армии начался лишь в сентябре — октябре 1917 года, но уже летом в ставке опасались, что дезертирство и разброд в войсках позволят врагу приблизиться к Петрограду.

После Июльского кризиса риторика поддержания дисциплины не находила у людей отклика — на фронте еще меньше, чем в тылу. Эффект от новых суровых мер, введенных приказами А. Ф. Керенского и Л. Г. Корнилова, был сравнительно слабым. С мятежами на Юго-Западном фронте не удалось ничего сделать. Попытка разоружить целый полк провалилась из-за того, что карательный отряд, состоявший из кавалеристов и артиллеристов, попал в засаду к солдатам полка. В армии была восстановлена смертная казнь. В список проступков, каравшихся смертью, были внесены «подговор, подстрекательство или возбуждение к сдаче, и бегству или уклонению от сопротивления противнику», а также «бегство с поля сражения, самовольное оставление своего места во время боя и уклонение от участия в бою»[1044]. Несмотря на всю решимость старших офицеров навести жесткую дисциплину в войсках, смертные приговоры было практически невозможно привести в исполнение в распадавшихся частях. В реальности на всех фронтах к смерти было приговорено не более дюжины человек. Сами солдаты возлагали ответственность за поражение на фронте на некомпетентных и коррумпированных офицеров[1045].

Суровые приговоры не могли помешать дезертирству. Но надежной статистики на этот счет не существует. Точные данные о дезертирстве следует вычленять из намного более многочисленной категории тех, кто был взят в плен или считался пропавшим без вести (таких в июле 1917 года было 123 691 человек). По официальным данным, опубликованным в июле, из армии дезертировало более 37 тыс. солдат. Это было почти в шесть раз больше, чем в среднем за месяц бежало с фронта солдат до февраля 1917 года[1046]. Некоторые полковые офицеры, как отмечает российский историк А. Б. Асташов, еще до революции признавали, что «умные повтикали [сбежали], а дураки остались»[1047]. Впрочем, стоит отметить, что сопротивление врагу на фронте стало более упорным, особенно на севере, где немецкие войска вторглись на российскую территорию. 14 августа 1917 года на заседании Государственного совещания генерал Корнилов, сменивший Брусилова в качестве верховного главнокомандующего, призывал остановить разложение армии. Он был убежден, что верх в войсках был взят «солдатами в кошмарной обстановке безрассудного, безобразного произвола, бесконечной темноты и отвратительного хулиганства»[1048].

Возможно, не все бежавшие с фронта получили дома тот теплый прием, на который они рассчитывали. Ситуация в семьях менялась, раненые и психически травмированные солдаты могли стать для родных лишней обузой. И это при том, что война еще не кончилась. В некоторых промышленных городах дезертиры претендовали на свои прежние рабочие места, что усугубляло и без того серьезные трения на заводах и фабриках. Здесь, как и на селе, местные власти все еще могли арестовать дезертиров и отправить их назад на фронт — по крайней мере, в принципе. В реальности же многие дезертиры возвращались домой в составе мародерствующих банд. Они терроризировали пассажиров поездов и обучали мародерству местных красногвардейцев и бойцов заводской и деревенской милиции. Дезертиры привозили домой с фронта оружие, а вместе с ним и душевные травмы, полученные в боях: сильную раздражительность, агрессивное и безрассудное поведение, чрезмерную реакцию на стрессы повседневной жизни, ночные кошмары, отчужденность от жен и родственников, неприязнь к социальным контактам, а также, в конце концов, склонность к насилию. Иными словами, пока в середине июля 1917 года в столице формировалась новая коалиция, занятая разработкой реалистичного плана по спасению революции, поток дезертиров, вооруженных и воинственно настроенных людей, возвращавшихся в родные места после провалившегося наступления, сильно будоражил российские промышленные центры, города и села. Этот поток готовил почву для новых жестоких эксцессов[1049].

Война травмировала не только солдат, выполнявших приказы Керенского и Брусилова. Хаотическое отступление в начале июля обернулось для оставшихся жителей Тарнополя страшным насилием со стороны 8-й армии Корнилова. Но это был лишь один эпизод из длинной череды невыразимых жестокостей, которым подвергались местные жители в этих краях с 1914 года. Евреи повсюду становились легкой мишенью для нападения. Солдаты видели в них «врага», который подлежал уничтожению. Даже самые маленькие лавки с товарами было непросто скрыть от вооруженных солдат. Вслед за отступающей армией вглубь страны уходило и гражданское население. Количество беженцев из зоны военных действий превышало три миллиона человек. Их жизненный опыт был не менее травматичным, чем тот опыт, который довелось испытать солдатам, дезертирам и мародерам. Этот травматичный жизненный опыт оставил глубокий след в личном и коллективном сознании людей. Он стал неотъемлемой частью их биографий. Многие из новых беженцев попадали в губернские центры и небольшие города. Там они вынуждены были соприкасаться с враждебно настроенными местными жителями, которые и сами были травмированы войной.