Несложно понять, почему как на протяжении этих трудных недель, так и вообще в то время главное место в Больших сюжетах занимали не проблемы дефицита и потерь, а политика. Политические вопросы находились в центре внимания всевозможных всероссийских конференций и съездов, проходивших в мае и в июне 1917 года, включая I съезд Советов, Восьмой съезд конституционно-демократической партии, Первую конференцию меньшевиков, Первую петроградскую городскую конференцию фабрично-заводских комитетов, первую с 1906 года конференцию профсоюзов и Всероссийскую крестьянскую конференцию. Самым важным из них с точки зрения поддержки коалиционного режима был I съезд Советов, продолжавшийся на протяжении первых трех недель июня 1917 года. На него прибыло более тысячи делегатов, представлявших около 400 советов, включая множество солдат.

Тон на заседаниях съезда от начала до конца задавали меньшевики и эсеры, выступавшие за войну как единственный эффективный способ защитить революцию. Австро-германская победа почти наверняка привела бы к восстановлению самодержавия. 105 представителей большевиков, включая Ленина, составляли чуть более 12 % делегатов съезда. Ключевые роли на I съезде Советов играли министры М. И. Скобелев, В. М. Чернов, А. В. Пешехонов и в первую очередь И. Г. Церетели. Под руководством Церетели съезд 543 голосами против 126 высказался за революционное оборончество. Он осудил произошедший 7–8 июня 1917 года скандальный захват Кронштадтского совета в особняке П. П. Дурново в Петрограде радикальными депутатами, которых газеты называли «анархистами», и их попытку создать Кронштадтскую республику. Делегаты съезда неоднократно выражали поддержку сильному коалиционному режиму. Церетели говорил о необходимости спасти страну, переживавшую, по его словам, «тревожную пору, опасную пору»[949].

Кроме того, лидер меньшевиков предложил съезду изгнать большевиков из сообщества революционных демократов. Опасаясь возможных большевистских выступлений против правительства, он хотел, чтобы Керенский разоружил армейские части, поддержавшие призыв Ленина к массовой демонстрации 10 июня 1917 года против войны и нового режима. Его попытки спровоцировали ответную яростную реакцию. Большевики обвинили Церетели в том, что тот «выдумал» вооруженное восстание с целью разоружить петроградских рабочих и распустить Петроградский гарнизон. Главным событием на съезде стала враждебная полемика между большевиками и умеренными социалистами, составлявшими подавляющее большинство. Политический раскол на левом фланге обозначился более четко, чем водораздел между социал-демократами и либеральными демократами[950].

Более того, Скобелев, Церетели и другие умеренные социалисты в своих речах едва ли не вторили кадетам. То, что говорил Скобелев об экономическом положении России, вполне мог сказать и Шингарев: «Только государственная власть может сказать, где предел экономического улучшения отдельных классов населения в связи с теми материальными благами в данный момент, которыми располагает государство. И тут у Временного Правительства есть программа и есть целый ряд законопроектов в виде реформ. Мы другого метода себе не представляем»[951]. Когда Ленин в своем пылком выступлении поставил вопрос «Идем ли мы вперед или назад?», Церетели возразил ему, что подлинные социалисты уже идут вперед, принимая для спасения экономики такие меры, которые наиболее полезны для всех слоев демократии. Они были разработаны Громаном и экономической комиссией Петросовета. В глазах Милюкова и его сторонников-кадетов позиция Церетели была в высшей степени безответственной. Министры-меньшевики в одностороннем порядке связывали авторитет государства с удовлетворением требований масс, открыто признавая, что в их глазах съезд Советов является «революционным парламентом», имеющим право формулировать государственную политику. В начале мая 1917 года на Восьмом съезде кадетов Милюков снова говорил, что его партия должна противодействовать дальнейшим реформам, за которыми стоит Петроградский совет, и бороться с двоевластием, укрепляя власть Временного правительства. Он снова с готовностью признал, что, по его мнению, будущее благополучие России невозможно без обладания Константинополем и проливами. Проявляя в ответ некоторую несдержанность, Некрасов и другие делегаты съезда объявляли, что этатистская позиция Милюкова все сильнее расходится с социально-экономическими реалиями. Солдаты не хотели воевать, потому что они утратили доверие к государству и не видели в войне иного смысла, помимо защиты родных очагов. Рабочих, одолеваемых тревогами и заботами, в первую очередь волновали насущные потребности их повседневной жизни. Лидеры Петросовета пользовались народной поддержкой, потому что выступали за достижение целей, интересующих народ. Кадетам же следовало четко обозначить, в чем, по их мнению, в этих условиях состоят жизненные интересы России, и соответственно сформулировать свои цели.

Всему этому сопутствовало первое четкое подтверждение того, что партии умеренных социалистов пользовались наибольшей популярностью в малых и больших городах, по крайней мере на тот момент. На первых выборах в Государственную думу, прошедших 30 мая 1917 года в десяти городских округах Петрограда, социалистический блок умеренных меньшевиков и эсеров получил 376 тыс. голосов. Почти одинаковое количество голосов было отдано за кадетов (171 тыс.) и за большевиков (160 тыс.)[952]. По словам кадета Г. В. Вернадского, будущего профессора русской истории, прежние крепкие провинциальные партийные группировки конституционно-демократической парии становились центрами сплочения помещиков и фабрикантов. Даже официальный журнал партии полагал, что кадетам «нужно серьезно подумать об этой правой опасности»[953]. Сторонники Милюкова обвиняли Некрасова в том, что он «ударил его в спину»[954].

Таким образом, хотя эти недели были отмечены усилением разногласий среди социалистов, в рядах русских либералов тоже нарастала раздробленность. На Торгово-промышленной конференции, которая открылась 1 июня 1917 года, снова раздавались призывы к введению трудовой повинности. Кроме того, делегаты потребовали резкого усиления финансовой поддержки со стороны правительства[955]. На проходившей в те же дни конференции Петроградских фабрично-заводских комитетов сами рабочие говорили, что Россия стремительно несется навстречу голоду и лишениям[956]. По оценкам рабочей секции Московского совета, к концу июня безработица угрожала десяткам тысяч человек вследствие закрытия предприятий в ответ на требования о повышении зарплаты и из-за нехватки сырья[957]. Скобелев призывал к спокойствию. Он утверждал, что в стране помимо безработицы наблюдается нехватка опытных рабочих. По его мнению, повышение заработной платы было необходимо, но принимать соответствующие решения следовало с учетом потребностей всех рабочих и с учетом состояния экономики в целом, а не думая о ситуации на каждом заводе. Однако выступления Скобелева вызывали у слушателей негативную реакцию, особенно на Всероссийской профсоюзной конференции и на Конференции фабрично-заводских комитетов.

В середине мая 1917 года, сразу после того как газета «Известия», печатный орган Петроградского совета рабочих депутатов, потребовала немедленного, тотального и систематического расширения государственного контроля во всех сферах экономики, Коновалов подал в отставку с должности министра торговли и промышленности, что стало для многих потрясением[958]. Он не мог работать в правительстве в сложившейся «катастрофической» ситуации, разрушавшей сами основы российской промышленности. Коновалов, как утверждали в журнале «Промышленность и торговля», подал в отставку, поскольку понимал, что Временное правительство не обладает всей полнотой власти для того, чтобы исправить ситуацию, и надеялся, что изменить положение сможет однородное — социалистическое — правительство[959]. Спустя неделю П. П. Мигулин заявил в журнале «Новый экономист», что Россия стоит «на краю гибели» и, чтобы исправить ситуацию, необходимо «немедленное и решительное вмешательство государства в дела промышленности»[960]. В огромном количестве петиций — их насчитывалось более сотни в первые недели мая 1917 года — утверждалось, что лишения населения были «чрезмерными». По мнению Шингарева, требования рабочих были в целом оправданными, несмотря на то что их выполнение угрожало государственным финансам. Единственным выходом была новая денежная эмиссия[961]. Торгово-промышленные круги тоже требовали государственного вмешательства, причем не только в смысле финансовой поддержки. С тем чтобы избежать «катастрофы», они призывали государство принять решительные меры для восстановления порядка в промышленности и пресечения злоупотреблений[962].

Как мы уже видели, «катастрофа» была привычным тропом в публичном дискурсе с самого начала войны. И в мае — июне 1917 года к нему прибегали не одни только торговцы и промышленники. Редакторы московской «Рабочей газеты» призывали фабрично-заводские комитеты понять, что «с каждым прошедшим днем Россия все ближе и ближе подходит к экономическому краху». В редакционной заметке в «Социал-демократе» утверждалось, что «хозяйственная разруха принимает все более и более угрожающий характер». «В недалеком будущем, — с тревогой предупреждала газета, — нам грозят голод и холод»[963]. Даже депутаты Московского совета ссылались на новые рублевые эмиссии и на явный провал «Займа свободы», предупреждая об экономической катастрофе. Они тоже полагали, что революционная Россия стоит на краю «катастрофы… и краха революции»[964].

17 июня 1917 года в Петрограде состоялась организованная Петросоветом демонстрация. Это произошло спустя неделю после того, как Исполкому Петросовета удалось воспрепятствовать попыткам большевиков провести свою собственную демонстрацию. Рабочих призывали проявить «единство» и поддержать продолжение войны и «переход революции через Учредительное собрание к демократической республике»[965]. Однако эти усилия обернулись крахом. На эти призывы откликнулись немногие. Большевики и их сторонники захватили улицы, превратив демонстрацию в массовое выступление против войны и правительства. В «Социал-демократе» утверждали, что в демонстрации участвовало около 500 тыс. человек. Протестующие вышли на улицы города с лозунгами: «Вся власть Совету!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Да здравствует контроль и организация производства и распределения!», «Долой политику наступления!», «Пусть Совет объявит справедливые условия мира!». Протесты — или, как называли их газеты, «эксцессы» — происходили по всей стране. Причем во многих из них якобы принимали участие солдаты местных гарнизонов[966].

Вскоре после этого началось новое наступление на фронте, организованное А. Ф. Керенским и А. А. Брусиловым. Русские силы атаковали австро-немецкие позиции в Галиции почти так же, как Брусилов сделал годом ранее. Для тех, кто стоял во главе национального правительства в России, было очевидно, что единственный способ спасти революцию — война до победного конца, или, по крайней мере, как много тогда говорили, война за свободу.