5 мая 1917 года, когда создавался коалиционный кабинет, министр-председатель Г. Е. Львов утверждал, что правительство честно выполняло программу, за которую выступал Исполком Петросовета, несмотря на это, за два месяца работы страна пришла «к тому грозному положению, в котором мы сейчас находимся»[924]. В своем заявлении коалиционное правительство говорило о необходимости завершить войну. Для этого оно намеревалось поддерживать демократизацию армии и надеялось, что солдатские комитеты укрепят решимость бойцов защищать новый строй. Правительство планировало «решительно и неуклонно» бороться против дальнейшего развала экономики и выступало за усиление контроля над производством, транспортом, рыночным обменом и распределением. Предполагалось повышение налогов на богатых, а также продолжение усилий по «наискорейшему» созданию местных органов демократического самоуправления, включая новые представительные земства волостного уровня в деревне. Декларация коалиционного правительства завершалась обязательством принять «самые энергичные меры против всяких контрреволюционных попыток, как и против анархических неправомерных и насильственных действий, дезорганизующих страну и создающих почву для контрреволюции», а также очередным заявлением о верности революционным победам. В чем именно они заключались, при этом умалчивалось[925].

Революция, несомненно, мало что дала народу в смысле социальной и экономической защищенности. Продовольственные риски не уменьшились, даже если особенно напряженная ситуация со снабжением, сложившаяся в таких городах, как Петроград и Москва, несколько разрядилась. 1 мая 1917 года, по наиболее точным подсчетам, стоимость минимальной потребительской корзины для обычных рабочих более чем в 2 раза превышала уровень начала 1916 года и более чем на 300 % — уровень начала войны. Двойное бремя долгих часов малооплачиваемой работы и попыток найти продукты питания по приемлемой цене было особенно тягостным для женщин. К тому моменту на промышленных предприятиях трудилось вдвое больше женщин в возрасте от 21 до 30 лет, чем в 1915 году. Отношения между работницами и их цеховым начальством оставались напряженными[926].

Большие сюжеты, как правило, не проводят разницы между активностью среди рабочих и среди крестьян, усматривая в их майских и июньских проявлениях признаки возрастания анархизма и политической нестабильности, тем самым переводя проблему в чисто политическую плоскость. Также существует традиционное противопоставление города и деревни, заслоняющее существенные различия между регионами и губерниями и в их пределах. Кроме того, изучение крестьянских движений и волнений затрудняется сложностями с их точной фиксацией в отличие от забастовок. Соответствующие донесения от комиссаров правительства, полиции и прочих представителей власти на местах были спорадическими и лишь немногие из них были обнародованы. Благодаря недавним работам Аарона Ретиша, Сары Бэдкок и других авторов мы знаем, что в таких крупных губерниях, как Вятская, существовали многочисленные разновидности местных организаций, землепользования и общинной активности, в то время как в соседних губерниях — например, Нижегородской и Казанской — картина была совершенно иная[927]. Весна 1917 года почти повсеместно была отмечена конфликтами по поводу владения и пользования землей и распределения зерна, однако крестьяне в регионах, ввозивших хлеб, сильнее страдали от нехватки земли и понятным образом проявляли большую склонность к накоплению запасов, чем в регионах с избытком хлеба, где больше всего опасались конфискаций. Картину осложняла удаленность деревень от торговых центров при железнодорожных станциях и речных портах, особенно с точки зрения доступа к черному и серому рынкам. То же самое касалось и влияния потерь. Деревни, откуда на войну ушло непропорционально много мужей и сыновей, сталкивались с особенно серьезными экономическими и социальными проблемами. Согласно правдоподобным оценкам советских историков, с марта по октябрь 1917 года было отмечено более 4 тыс. случаев сельских беспорядков, однако в само понятие «беспорядки» вкладывался (и вкладывается) разный смысл.

Для нас значение этих различий заключается не только в идее о влиянии потерь, которые несло преимущественно крестьянское население, на состояние сельского хозяйства и благополучие села. В практическом плане они сильно осложняли стоявшую в мае и июне задачу принятия продуманных мер для улучшения продовольственной ситуации в России. Теперь этим наряду с Министерством земледелия во главе с В. М. Черновым, призванным уделять основное внимание вопросам земельной собственности и землепользования, занималось и новое Министерство продовольствия, руководителем которого был назначен умеренный народный социалист А. В. Пешехонов, бывший сельский учитель и земский активист, работавший в Тверской, Орловской и Калужской губерниях. Министерство Пешехонова было создано на основе административных структур Особого совещания по продовольствию, выделенного из состава Министерства земледелия. Несмотря на все ту же нехватку достоверной информации, процессы, наблюдавшиеся в деревне, были достаточно хорошо известны, чтобы вызвать беспокойство и у Временного правительства, и у Петросовета. Оба органа власти посылали в деревню все новых и новых комиссаров для разъяснения правительственной политики, оценки положения на местах и содействия местным органам власти, включая продовольственные комитеты и местные советы. Проблема снабжения продовольствием и порождаемые ей тревоги почти повсюду явно усугублялись, пусть они и не затрагивали более богатые слои традиционного русского общества.

Более того, точно так же было понятно, что причины этой активности связаны с военными потерями и с давней потребностью крестьян иметь больше земли. Крестьяне ожидали, что в награду за военную службу они смогут получить большие наделы земли. Проблема расширения крестьянских наделов существовала в подверженных изменениям рамках обычного права. Чтобы ее решить, нужно было учитывать и автономию общин, и прочно укоренившиеся представления крестьян о равенстве и справедливости[928]. Попытки П. А. Столыпина разрушить общинный уклад жизни в деревне и превратить крестьянина-общинника в крестьянина-собственника имели некоторый успех. Однако они столкнулись с сильной неприязнью и сопротивлением со стороны крестьян-общинников. Многие из них выступали против разрушения общин не потому, что были в принципе против частной собственности, а потому, что раздел общинной земли подрывал сельскую нравственную экономику. Общинная собственность на землю и ее совместная обработка гарантировали некоторую толику справедливости при распределении работы, товаров первой необходимости, обязательств и сельского благополучия. Крестьян-собственников — отрубников — часто обвиняли в том, что их выход из общины приводил к ухудшению жизни оставшихся.

В 1917 году жители многих сел заставляли отрубников вместе с землей вернуться в общины, желая тем самым укрепить ее продовольственную безопасность. Земля, насильственно захваченная таким образом, распределялась по принципу потребностей и наличной рабочей силы, причем при этом не забывали и про самих отрубников. Более того, земля, подобно воздуху и воде, получала в крестьянской культуре ценность только посредством ее использования. Частная собственность на землю в глазах крестьян была по сути юридической абстракцией, нарушавшей принципы равенства и справедливости при использовании земли. В плодородных областях, где почти все лучшие земли были собственностью крупных помещиков, церкви или государства, но обрабатывались крестьянами, существовавшими на грани выживания, крушение царизма подтолкнуло людей к захвату неиспользуемых казенных земель и их обработке[929]. Отсюда было уже недолго и до захвата помещичьих земель, не использовавшихся или в течение долгого времени (до 17 лет) находившихся под паром. Кроме того, крестьяне повсеместно покушались и на обширные земельные владения церкви. В книге «Вымирающая деревня» А. И. Шингарев утверждал, что хорошо известный крестьянский земельный голод в принципе сводился к требованию продовольственной безопасности, хотя бы минимального благосостояния и соблюдения принципов справедливости, заложенных в обычном сельском праве, что отныне вполне соответствовало настроениям если не всей деревни, то, по крайней мере, большей ее части[930].

Указ Временного правительства о земельных комитетах напрямую не касался этих вопросов. Их предстояло решать Учредительному собранию. Однако ключевая задача, поставленная перед местными комитетами, заключалась в том, чтобы улаживать конфликты, связанные с землепользованием, и пресекать действия частных лиц, вызывавшие снижение производительности, а также «возбуждение перед главным земельным комитетом вопросов об изъятии таких имуществ из распоряжения частных лиц». Более того, в первой резолюции Центрального земельного комитета указывалось, что основой земельной реформы должна быть идея о передаче всех сельскохозяйственных земель в пользование трудящемуся сельскому населению[931]. Того же мнения придерживались и Исполком Советов крестьянских депутатов, избранный на I Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов, начавшем работу 4 мая 1917 года, и буквально все активисты только что созданных крестьянских советов, включая Чернова, нового министра земледелия.

2 мая 1917 года в «Известиях» была опубликована небольшая заметка «Вся земля всему народу». В ней говорилось: «Вся земля перейдет в руки народа без выкупа. Иного решения земельного вопроса революция не допустит»[932]. В тот же день в начале мая, когда Шингарев предупредил делегатов 150 местных продовольственных комитетов, что в крупных российских городах осталось хлеба на 2–3 дня, эсеры огласили проект резолюции Учредительного собрания о полной и окончательной отмене всякой частной собственности на землю. Согласно этому проекту, земля не подлежала продаже, покупке или закладу. Каждый мужчина или женщина, желавшие обрабатывать землю своим собственным трудом, имели право безвозмездно получить ее для использования[933]. Кое-где эти слова с готовностью прочитывались как указание местным властям передавать под контроль деревни земли помещиков, дворян и отрубников[934]. Однако в таких местах, как Вятская губерния, где волостные и губернские земельные комитеты начали работать лишь в середине лета, крестьяне действовали абсолютно самовольно или в соответствии с тем, что они понимали как новые «указания» правительства[935].

Таким образом, запутанность земельного вопроса порождала сильную неразбериху. Она негативно влияла на поставки продовольствия в мае и июне 1917 года. Источником неразберихи была децентрализация власти, столь важная как для членов Временного правительства, так и для лидеров Петроградского совета, и являвшаяся ключевым моментом революционного сценария. Шингарев считал местные продовольственные и земельные комитеты необходимыми в том числе и из-за хронической нехватки точной информации, досаждавшей ему и его предшественникам еще при царском режиме. Задача центральных, губернских и волостных земельных комитетов заключалась в сборе сведений о местном землепользовании и крестьянских нуждах и принятии необходимых мер для повышения объемов производства. Чернов, член Исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов и фактический руководитель нового Крестьянского союза, сменивший Шингарева в качестве министра земледелия, тоже был энтузиастом децентрализации. Он видел в комитетах ключ к революционной перестройке крестьянской жизни и открыто поддерживал требования крестьян о передаче им земли[936]. В мае и начале июня крестьянские съезды прошли в 25 провинциальных городах. Местные комитеты были созданы в 24 губерниях, 121 уезде и 481 волости. Перед тем как 20 мая 1917 года, когда отовсюду уже поступали сообщения о беспорядках, состоялось первое заседание Центрального земельного комитета, Чернов всячески распинался о процессе законной реализации вековечной мечты крестьян о земле[937].

Земельный вопрос был не единственным, будоражившим деревню в мае и в июне, хотя он и привлекал наибольшее внимание. В регионах, ввозивших хлеб и другие продукты питания, города и села по-прежнему испытывали беспокойство из-за нехватки продовольствия. Процессы, в течение последних двух лет подрывавшие коммерческий рынок хлеба и других дефицитных товаров, превратились в еще более серьезную проблему. Во многих коммерциализованных рыночных центрах и на сельских рынках, не слишком удаленных от железных дорог и речных портов, рост цен и отсутствие промышленных товаров порождали тревогу среди крестьян. Что же касается глубинки, там пагубное воздействие на распределение оказывал вопрос о количестве зерна, предназначенного для сдачи по разверстке[938]. Кроме того, сильные различия, в том числе в пределах одной губернии, возникали из-за того, что одни районы ввозили продовольствие, а другие вывозили. Хотя Шингарев и Громан существенно повысили твердые цены на зерно, дефицит и инфляция на территориях, где он наблюдался, влекли за собой дальнейший рост цен, вследствие чего перед жителями хлебопроизводящих районов стоял непростой выбор между убытками, вызванными подчинением закону, и прибылью, которую обеспечивало его нарушение. Во многих местах распространенным явлением стали мешочники, перевозившие на своем горбу мешки с зерном туда, где в нем ощущалась нужда[939]. По словам провинциальных делегатов прошедшего в мае первого Крестьянского съезда, в тех местах, где крестьянам с трудом удавалось прокормиться и где из-за огромных военных потерь многие деревни ощущали нехватку рабочей силы, «обычным делом» стал голод. В некоторых регионах крестьяне отбирали у помещиков военнопленных, заставляя их работать на своих землях[940].

Всего этого более чем достаточно для понимания объективного характера крестьянской активности в мае и в июне, даже со скидкой на ее неравномерность в пределах страны: открытого захвата помещичьих земель и их распределения между крестьянами в преддверии летнего сева; конфискации скота, а также сена и прочих видов фуража; порубки деревьев, особенно на дворянских землях, для нужд своих хозяйств и на дрова. Также можно увидеть и препятствия, с которыми в 1917 году сталкивались попытки перестроить Россию в соответствии с принципами политической демократии. Американский историк Майкл Хики показал, что состоявшийся в начале мая 1917 года в Смоленске губернский крестьянский съезд, присвоив прерогативы губернского комиссара и совета, издал свою собственную инструкцию, предписывавшую местным земельным комитетам отбирать у помещиков луга и леса. Неудивительно, что крестьяне, выбранные в земельные комитеты, во многих местах выступали за намного более решительные действия, включая захват частных имений[941].

Российский историк Б. Н. Миронов связывал истоки советского авторитаризма как такового с крестьянской народной культурой[942]. Однако в захватах земли можно усмотреть и связь с существовавшей в деревне после февраля 1917 года срочной потребностью в росте производства продовольствия и укреплении продовольственной безопасности. Причем этим захватам способствовали и нечеткие формулировки указа о земельных комитетах. С одной стороны, эта нечеткость требовалась, чтобы учесть значительные различия между местными обстоятельствами. С другой стороны, то, что новые земельные комитеты и местные крестьянские советы и комитеты злоупотребляли своей властью, представляло собой логическое следствие передачи полномочий из центра на места. Предлог для этой передачи был тем же самым, что и в 1915 году, когда на ней настаивали общественные организации: рациональное отправление власти ответственными людьми, которым доверяют их общины или сообщества, которые они представляют. Ни либералы, ни социал-демократы, до февраля составляя планы реформ, не были готовы к почти мгновенному возникновению многочисленных и конкурирующих друг с другом местных властей после изгнания царских чиновников. Не были они готовы и к тому, что крестьяне воспользуются силой, имеющейся у общины с ее полномочиями, для удовлетворения своих собственных материальных потребностей.

Важно понимать, что акты своеволия в деревне коренились не столько в авторитарных элементах крестьянской культуры, сколько в контексте жестокой и нескончаемой войны, все так же оборачивавшейся для сельского населения России огромными жертвами. Новые потери за март, апрель и май 1917 года составили более 280 тыс. человек, несмотря на затишье на фронте. Многие числились попавшими в плен или «пропавшими без вести», в их число входили и дезертиры. Воздействие этих потерь могло ощущаться и в хлебопроизводящих районах, и в тех, где своего хлеба не хватало, и в деревнях, удаленных от железных дорог, и в местностях поблизости от главных торговых узлов. И на фронт, и с фронта шли эшелоны, набитые войсками. Дезертиров и солдат-отпускников можно было увидеть буквально на каждой крупной станции. Для раненых, число которых увеличилось еще на 40 тыс. с лишним, по-прежнему не хватало должным образом оснащенных госпитальных поездов. Солдаты, писавшие домой, выражали не меньшее беспокойство за благополучие своих семей, чем до февраля, как бы радостно они ни приветствовали революцию.

Четким показателем крестьянского беспокойства по-прежнему служили протесты солдатских жен и вдов — солдаток. После того как Временное правительство 22 июня 1917 года повысило размер пособий, выплачиваемых солдатским семьям, и включило в число получателей пособий приемных детей и приемных родителей, в демонстрациях нередко принимали участие и другие родственники[943]. В 1917 году число мобилизованных в России приближалось к 15 млн человек, и потому оценка Сары Бэдкок, согласно которой в стране насчитывалось 14 млн солдаток, представляется вполне обоснованной[944]. Солдатки представляли семьи, в которых на военную службу было призвано большинство трудоспособных мужчин, в мае — июне 1917 года составлявших почти половину всего трудоспособного сельского населения. Таким образом, потери ложились особенно тяжелым бременем на тех, чьи сыновья и мужья были основными кормильцами семьи.

Недавние работы нескольких наиболее видных историков позволяют нам выявить побуждения, стоявшие в эти недели за протестами солдаток[945]. Самым мощным из них почти наверняка было озлобление. Всевозможные петиции и обращения, в эти недели лавиной, как пишет российский историк Л. А. Булгакова, обрушивавшиеся на различные органы власти, были составлены на все том же языке «чрезвычайной нужды», характерном и для предыдущих обращений: речь в них шла о неподъемных ценах, болезнях, детях-иждивенцах, утрате трудоспособности, но в первую очередь о голоде и тревоге, вызванной угрозой голода. В мае 1917 года солдатки из Владимирской губернии, обращаясь к А. Ф. Керенскому, чтобы не умереть с голоду, требовали новых пособий; должностных лиц из провинциального Енисейска тревожило то, что проявления раздражения со стороны родственников неженатых солдат могли угрожать общественному порядку[946]. В то время как до февраля для многих протестов были характерны «буйства», как показал канадский историк Марк Бейкер, теперь крестьянский гнев подпитывался не оправдавшимися ожиданиями и соответствующим разочарованием, которое сама революция принесла во многие деревни наряду с гражданскими свободами — включая и право на выражение гнева при взаимодействии с местными властями, представлявшими новый режим[947].

Изучая положение в Казанской, Тамбовской и Нижегородской губерниях, Бэдкок продемонстрировала, что солдатки были слабо представлены в различных комитетах и советах, сформированных после февраля, большинство из которых по-прежнему отличались преимущественно мужским составом и, скорее всего, соответствующим мировоззрением. Несмотря на демократизацию, мотивированные женщины оставались на обочинах институционализированной власти. Не исключено, что это было даже более характерно для новых комитетов и советов, чем для традиционных властных институтов наподобие сельских сходов, но, так или иначе, сочетание тревоги с недостаточным представительством почти наверняка разжигало эмоции и ослабляло социальные сдержки. Членов Тамбовского комитета общественных организаций обвиняли в «воровстве» и «казнокрадстве». В Казани солдатки прошли с транспарантами по улицам города, требуя всего лишь того, чтобы их услышали[948].

Это не означает, что в деревне прекратилась такая деятельность, как поддержка Красного Креста и заготовка бинтов для раненых. Крестьяне, как и все прочие, по-прежнему старались поддержать своих солдат, в то же время не поддерживая войну. И все же физические и эмоциональные элементы лишений и потерь — как сами трудности, так и сопутствующее им беспокойство — стали еще более невыносимыми после того, как исчезли препятствия к их выражению. Вовсе не обязательно ссылаться на стремление к единообразию и авторитарные наклонности, якобы заложенные в крестьянском менталитете и нравственных ценностях, чтобы признать, что в 1917 году и то и другое было сильно затронуто эмоциональными, материальными и физическими потерями, вызванными войной. Сопротивление крестьян сторонним властям едва ли могли одолеть бесчисленные комиссары и партийные агитаторы, налетевшие на них в апреле и в мае.