События вскоре показали, что невозможно достигнуть мира с помощью победы на фронте. Командиры на фронте говорили: «Организационная лестница в армии еще не завершена, основы организации еще слишком шатки, положение и права организации слабы, ограничены… В нашем „демократическом государстве“ демократические организации официально наиболее бесправны»[967]. Для снижения потерь наступление началось с яростной артиллерийской подготовки 16 и 17 июня 1917 года, которую называли самой мощной за всю войну. Затем русские войска на Юго-Западном фронте пошли в наступление на немецкие и австрийские позиции, как и год назад. А. Ф. Керенский отправил в поддержку войск ударные отряды, включая знаменитый Женский батальон смерти, ожидая, что они поднимут боевой дух, пристыдят части, не желающие идти в бой, и встанут во главе нового наступления на Львов. (Ударные отряды имели знаки отличия в виде специальных красно-черных нашивок, но большинство солдат не знало, что они означают.) Предполагалось, что Женский батальон смерти окажет воодушевляющее воздействие на бойцов-мужчин, уклоняющихся от участия в атаках, но неизвестно, удалось ли ему это хотя бы раз. 21 июня батальон в полном снаряжении прошел маршем к Исаакиевскому собору. Он отбыл на фронт два дня спустя, после тяжелых испытаний побывав в бою только 9 июля, когда части, состоящие из мужчин, отказались покидать свои окопы[968]. Те же самые места были обильно политы кровью во время первого наступления на Львов в 1914 году, описанного самим Брусиловым в мемуарах со всей жесткостью, а также во время наступления в 1916 году, сделавшего Брусилова национальным героем, по крайней мере, в глазах высших слоев общества.

Большинство фронтовых частей шло в атаку, когда получало такой приказ от своих комитетов и офицеров. Некоторые части просто отказывались покидать окопы. (Как утверждал генерал Альфред Нокс, едва ли не в каждой дивизии имелся один «испорченный полк»[969].) Когда же сопротивление усиливалось и начиналось предсказуемое нарастание потерь, они откатывались. Наступление завязло. Уже через несколько дней почти все уцелевшие войска вернулись на свои изначальные позиции. Когда противник начал контратаку, они стали отступать. Согласно некоторым донесениям, неповиновение и массовое неподчинение приказам приобрели масштабы эпидемии. Многие части принимали резолюции об отказе от наступления. Вспомогательные войска не желали идти в бой. В таких частях, как 6-й Финляндский стрелковый полк, потерявший до 50 % состава, наблюдалось массовое бегство. Когда министр труда М. И. Скобелев 1 июля 1917 года прибыл на фронт, чтобы помочь с наведением порядка, его делегацию, как утверждал очевидец, едва не растерзали «охваченные паникой, рыдающие, неуправляемые войска»[970].

История этого «наступления» Керенского хорошо известна[971], так же как и причины, по которым оно было организовано. Тогдашние либералы и социал-демократы понимали, насколько важно, чтобы революционная Россия соблюдала свои обязательства перед европейскими союзниками и предприняла последнее мощное усилие, чтобы обеспечить мир, требовавшийся молодой российской демократии для выживания. Это же понимание присутствует и в последующих изложениях Больших сюжетов. После формирования первой коалиции прилагались всяческие усилия к тому, чтобы убедить союзников изменить цели войны и высказаться за международную мирную конференцию. Из этих попыток ничего не вышло. Стратегия новых одновременных наступлений на европейском и русском фронтах обещала оказаться успешной, особенно после того как 6 апреля 1917 года в войну вступили США.

Кроме того, члены коалиционного правительства понимали, что России срочно требуется новая финансовая помощь со стороны Европы, без которой была бы невозможна и послевоенная реконструкция страны. П. Н. Милюков и его сторонники питали твердую убежденность, что правительству в этом отношении следует вести себя достойно, чтобы занять законное место на мирной конференции. 22 июня 1917 года «Известия» заявили, что сам факт наступления намного более важен, чем все до сих пор сказанное о войне. Он демонстрировал союзникам России, что революционное государство мобилизует все свои нравственные и материальные силы[972]. Вопрос был не только в политической и военной стратегии, но и в моральных обязательствах. За наступление выступали практически все ведущие российские политики, кроме большевиков и меньшевиков-интернационалистов[973]. Такие авторитетные газеты, как «Русские ведомости» и «Новое время», наряду с «Речью» и многими провинциальными изданиями называли наступление необходимым, последним серьезным шансом разгромить немцев и предотвратить реставрацию самодержавия, которую наверняка бы принесло поражение[974].

В отношении причин провала наступления тоже в целом существует консенсус. Либеральный Большой сюжет, продиктованный газетами той эпохи и мемуарами о ней, которые и отражали, и формировали точку зрения современников, ставит во главу угла бездумную демократизацию армии. Он делает упор на создании в марте солдатских комитетов и на принятии Декларации прав солдата, которая была навязана в мае Петроградскому совету А. Ф. Керенским. Среди положений декларации значились отмена обязательной отдачи чести и всех наказаний, «унижающих честь и достоинство солдата», определявшихся так расплывчато, что этот пункт можно было интерпретировать как запрет наказаний вообще[975]. Впрочем, главной причиной считалась неустанная антивоенная агитация большевиков во главе с В. И. Лениным, проявившаяся не только в демонстрациях 20 апреля и 18 июня, но и в наплыве большевистских агитаторов на фронте и широком распространении «Окопной правды».

Социал-демократы в целом разделяли эту точку зрения. Они тоже считали усилия большевиков по высмеиванию революционного оборончества пагубными не только для готовности солдат воевать, но и для работоспособности самого коалиционного режима. Большевистский радикализм как будто бы оказался созвучен менталитету солдат-крестьян, усиливая их нежелание воевать за пределами России и приглашая их к неповиновению. Историки, изучающие данный период, в основном согласны с этим, делая свои выводы под влиянием мемуаров и газет той эпохи.

Однако военные цензоры и армейские командиры видели дело в ином свете. По официальным данным, с 17 июня по 15 июля 1917 года около 80 цензоров Юго-Западного фронта задержали более 225 тыс. писем и посылок. Прочитав большинство, они не допустили к доставке по адресу лишь несколько сотен из них[976]. В начале марта 1917 года, после изучения проблемы, было принято решение, что военная цензура не нарушает права на свободу слова. Цензорам было предписано проявлять «объективность» при подборе отрывков для своего начальства. Те взгляды и деяния, которые прежде назывались просто «социалистическими», теперь следовало аккуратно обозначать как «преступные, антидисциплинарные и анархистские» по своей природе[977]. Как писали цензоры в своих донесениях, либералы и социалисты не ошибались, оценивая воздействие большевистского радикализма на фронтовые войска. Однако преемственность солдатских настроений и чувств в течение недель и месяцев, предшествовавших революции, более точно объясняла «деморализацию» и «военную усталость», на которую теперь указывали и командиры, и цензоры. Некоторые солдаты-фронтовики уже в апреле писали, что убивать немцев — это «не по-христиански». Другие признавались, что стреляли в своих собственных офицеров, которых считали ответственными за нехватку продовольствия и припасов, а также некомпетентными в военном плане. Солдаты задавались вопросом: раз война затеяна старым правительством, «так зачем же продолжать ее теперь? Землю, за которую мы сражаемся, даже нельзя вспахать»[978]. По словам А. А. Брусилова, многие солдаты не имели понятия, зачем они воюют, поскольку немцы не нападали. В глазах многих смысл войны за «мир без аннексий и контрибуций» был еще более непостижимым[979].

Более того, практически та же самая тревога, которую до февраля 1917 года испытывали сменявшие друг друга волны попадавших на фронт новобранцев, ощущалась и после перехода власти к Временному правительству. Питание по-прежнему было скудным. Лошади в некоторых кавалерийских и артиллерийских частях подыхали из-за нехватки овса. Как докладывал один цензор, сильнейшим фактором, подрывавшим моральное состояние армии, служил продовольственный вопрос: фронтовые письма были заполнены жалобами на проблемы с продовольствием[980]. По-прежнему процветали коррупция и черный рынок, причем ответственность за это солдаты все так же возлагали на своих офицеров и комиссаров. Уход за ранеными оставался неэффективным. Даже в ходе подготовки к наступлению солдаты как с разрешения своих комитетов и командиров, так и самовольно покидали свои части, чтобы повидать родных. Солдаты не имели «ни малейшего желания продолжать войну, мотивируя это тем, что голодают их семьи, поля остаются необработанными, а они не видят цели войны, затеянной старым правительством»[981].

Поскольку за все три года войны так и не было принято никакого единого закона о реквизициях, командиры по-прежнему решали эти проблемы по своей собственной инициативе, что порой имело очень болезненные последствия для местного населения. На состоявшемся в мае 1917 года Третьем военно-промышленном съезде положение описывалось как хаотическое. Земский союз предупреждал Петроградский совет, что вся система армейского снабжения находилась в развале. Владельцы недвижимости на территориях, прилегавших к Юго-Западному фронту, якобы угрожали оставить армию без продовольствия[982]. По донесениям цензоров, многие офицеры тоже выступали против наступления, хотя обычно ссылались на разные причины. Как писал один из них после начала наступления, армейские комитеты проделали «титаническую» работу, пытаясь донести до солдат идею о необходимости победы ради достижения мира и работая в тесном контакте с их командирами. Несмотря на это, поддержание дисциплины стало делом немыслимым: «теперь руководить солдатами при помощи дисциплины, которой, кстати сказать, совершенно нет — невозможно, приходится постоянно их уговаривать»[983]. Незадолго до своего смещения с поста Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев писал, что испытывает «тревогу сердца». Россия снова стояла «на краю пропасти»[984].

Содержание солдатских писем в этом отношении показательно, особенно если учитывать уловки, призванные обмануть цензуру. Эти письма оставляют впечатление, что фронтовые части были способны и готовы оборонять свои позиции, но идти в атаку никому не хотелось. К 1917 году под ружье было поставлено почти 16 млн человек, составлявших самую большую армию в истории. По наиболее надежным данным, с начала войны до 1 января 1917 года из этого числа было убито или умерло от ран 587 357 человек, ранено 2 402 137 человек и около 32 тыс. умерли или стали инвалидами из-за газовых атак. Еще до 2720 тыс. человек было взято в плен или пропало без вести. Таким образом, начиная с 1914 года почти половина русской армии была принесена в жертву ради дела, которое в глазах большинства сводилось к войне «за Царя и Отечество». В среднем потери составляли почти 200 тыс. человек в месяц. Не менее зловещими были новые потери в марте, апреле и в мае, когда было убито и ранено еще 71 100 человек, несмотря на затишье на фронте, а около 213 тыс. попало в плен, дезертировало или числилось пропавшими без вести[985]. В мае и в июне цензоры зафиксировали лавину протестов нижних чинов против наступления. «Посылает начальство наступать, — писал один боец, — но мы категорически отказались, что фронт держать будем, а наступать — нет!» «Мы люди темные, было время, нас худые люди расстраивали, но теперь мы одумались», — вторил ему другой. «Наши офицеры или слепы, или сознательно губят страну, доведя армию до подобного состояния», — рассуждал третий. «Выйдя из окопов, мы отказались двигаться, — признавался четвертый боец, — потому что… Мы отчетливо видели, что нас ведут, как скот на убой»[986].

Почему же эти и прочие предвестия катастрофы оставлялись без внимания — особенно А. Ф. Керенским после того, как он в мае 1917 года стал военным министром и получал самые серьезные предупреждения на этот счет? Одна из причин, возможно, заключалась в том, что хотя цензоры в некоторых обзорах отмечали, что в письмах солдат, распропагандированных большевиками, идеи о победе назывались полной ерундой, после просмотра десятков тысяч писем они по-прежнему утверждали, будто подавляющее большинство желало мира только после окончательного разгрома врага; никому якобы не был нужен мир, «пока врага не выгоним из своей земли»[987]. В этом отношении данные обзоры, вероятно, отражали предвзятые трактовки солдатских настроений, пустившие глубокие корни в политическом лексиконе армейского командования.

Российский историк Б. И. Колоницкий утверждал, что сам Керенский явно укрепился в подобных предвзятых представлениях после приема, устроенного ему солдатскими комитетами, когда он объезжал фронт в мае и в начале июня, чему, несомненно, способствовали его собственные ораторские способности[988]. Даже инакомыслящие солдаты знали, как вести себя на инсценированных собраниях такого рода в тех случаях, когда еще поддерживалась какая-то дисциплина. Данные мероприятия создавали образ того, что они были призваны отражать: как преданные и патриотически настроенные войска едва ли не сами рвутся из своих окопов в атаку с геройским «последним ура».

Хотя генерал М. В. Алексеев и другие офицеры с самого начала считали наступление рискованным, им было трудно противиться нажиму со стороны Временного правительства и деятелей Петроградского совета, особенно после того как П. Н. Милюков и А. И. Гучков, прибывшие в ставку сразу после апрельских демонстраций, пообещали армии всемерную поддержку со стороны правительства. Свою роль также сыграл энтузиазм А. А. Брусилова. По словам генерала Альфреда Нокса, который находился в тот момент на Юго-Западном фронте, Брусилов снова похвалялся, что он приведет все армии к победе, как и в 1916 году, в то время как большинство офицеров выказывали презрение к его «политической гимнастике»[989]. Между тем Временное правительство не заняло никакой позиции по данному вопросу. Наступление в принципе противоречило идее защиты революции от немцев в глазах тех, кто призывал к переговорам о сепаратном мире, но даже в кругах, связанных с Советами как в столице, так и на периферии, подобные призывы почти не находили поддержки.

Многие историки утверждали, что большую роль в распространении антивоенных настроений на фронте сыграла большевистская пропаганда (в том числе и газета «Окопная правда»). Другие придавали большое значение фаталистическим аспектам крестьянско-солдатского менталитета, которые, по их мнению, с самого начала войны отчасти сглаживали влияние потерь[990]. Однако, как мы видели, стремление к миру было одной из самых мощных эмоций на фронте еще с конца 1914 года. И потому сомнительно, что даже самые стойкие солдаты-крестьяне — как их обычно представляли в русской культуре — не оказали бы противодействия новому кровопролитию в случае повторения Брусиловского прорыва. Большевики и прочие агитаторы, выступавшие против войны, несомненно, «повышали сознательность» солдат. Однако антивоенные настроения и без агитаторов успели глубоко укорениться среди солдат и моментально давали всходы при появлении пропагандистов. Брусилов и его сторонники поддерживали революцию, так как считали, что она спасет армию и страну. Умеренные социалисты поддерживали ее, потому что хотели, чтобы Россия вышла из войны, не предавая союзников. Кроме того, с подачи Керенского они питали надежду, что солдатские комитеты справятся с присущими царской армии некомпетентностью и крайностями, обошедшимися в столько жертв. Они, подобно французским революционерам 1789 года, видели свою страну демократическим государством, сражающимся с угрожающими ему старыми режимами.

Солдатские комитеты призывали сражаться. Но наступление разбередило в армии старые проблемы. Большая эмоциональность солдатских писем была следствием плохого питания, невыносимых лишений и потерь, отныне казавшихся ненужными и нетерпимыми. Хаос, вскоре охвативший войска, особенно на Юго-Западном и Западном фронтах, своими корнями восходил к дефициту и потерям прежних лет. В целом заманчивые речи о светлом будущем революционной России препятствовали четкому пониманию шансов наступления на успех и последствий его провала. Керенский и его соратники были неспособны вполне оценить масштабы сопротивления со стороны солдат-фронтовиков. «Мы воевать не хотим, — писал один солдат домой, — войну хочет Англия и Франция, а нам что за них кровь проливать, долой войну. Дай мир. Дошло до того, что хлеба нет. Сидим голодные в окопах»[991]. В числе категорий, использовавшихся цензорами для сортировки писем, появилась новая — «Против наступления». Пожалуй, принятие желаемого за действительное не было никому свойственно в большей мере, чем тому, вокруг кого уже сложился своего рода культ — самому Керенскому, ослепленному эгоизмом, оглушенному своей же риторикой и в своем собственном воображении героически высившемуся на самой что ни на есть «поворотной точке истории»[992].

Через неделю после начала немецкого контрнаступления русские войска отступили почти на 150 миль, что было чрезвычайно много для фронта, который еще недавно был относительно статичным. 16 июля 1917 года в ставке под председательством А. Ф. Керенского прошло совещание. Генерал А. И. Деникин докладывал, что на Западном фронте 48 батальонов отказались идти в бой. Войска были охвачены эпидемией мятежей, грабежей и мародерства. У 75 тыс. солдат были поранены пальцы[993].