В какой мере формирование коалиционного правительства спустя девять недель после свержения царя отражало слабость русского государства в 1917 году? В корпусе исторических работ, посвященных падению монархии и недолгому существованию сменившей ее демократической власти, господствует одна-единственная парадигма, четко сформулированная уже в начале XX века историком-государственником П. Н. Милюковым: парадигма инструментального государства как влиятельного актора в плане организации и развития общества, независимого набора функциональных институтов, способных защищать страну от внешних врагов, а также поддерживать в ней социальное благополучие и стабильность. С этой точки зрения последние годы царизма и крах Временного правительства в 1917 году свидетельствуют о синдроме «слабого государства», который и способствовал революции, и одновременно гарантировал, что демократическое революционное государство тоже долго не продержится. Несмотря на то что в каждом из Больших сюжетов — либерально-демократическом, социал-демократическом и ленинском — причины революции излагаются немного по-разному, все они рассматривают политический вакуум, сложившийся при режиме двоевластия, как политическую предпосылку Октября, неизбежное последствие слабости влиятельного актора[876].
То, что конкурирующие друг с другом Большие сюжеты сходятся в отношении к государству в 1917 году, не удивительно, с учетом необходимости осудить либо легитимизировать Октябрь и отсутствия более завязанных на общество представлений о путях институционализации и проявлениях государственной власти. Согласно либеральной трактовке, влияние советов возрастало за счет авторитета государства, не отражая конкретных местоположений и форм власти, являвшихся частью процесса, менявшего саму природу государственной власти. В обществе с относительно слабыми гражданскими традициями и представлениями о законах как об указах, а не отражении конституционных принципов, элементы российского революционного опыта, четко проявившиеся к концу апреля, с точки зрения государства как влиятельного актора с готовностью прочитывались как банальная анархия, сама по себе служившая дополнительной причиной его слабости.
Вопрос о том, было ли революционное государство в момент создания коалиционного кабинета слишком слабым, чтобы сохранять монополию на насилие или бороться с последствиями дефицита и потерь, представляется слишком очевидным, чтобы задаваться им с точки зрения последующей политической судьбы этой власти. При переходе от царского правления к революционному режиму двоевластия государство по большей части все же сохраняло контроль над армией, державшей фронт. Государственное насилие по-прежнему выплескивалось на гражданские территории в прифронтовой зоне, когда официальные армейские заготовительные отряды и просто мародеры силой забирали то, чего они хотели или в чем нуждались. Разгром, учиненный в Тарнополе войсками, отступавшими после июньского наступления, явно производился с санкции их командиров, как бы пассивно они ни вели себя в ряде случаев. И все же тот факт, что революционное государство после февраля не имело возможности задействовать вооруженные силы, формально находившиеся у него в подчинении, чтобы сдержать и подавить внутреннее насилие, имел глубокие последствия — стремительное распространение насилия в городах и в деревне. Слабость государства в этом отношении, несомненно, решающим образом сказалась на развитии революционного процесса с февраля по октябрь 1917 года.
Однако, как указывает французский философ Никос Пуланзас, государство следует также рассматривать как площадку торга, на которой представлены и обсуждаются конкурирующие точки зрения и политические курсы, арену для разрешения конфликтов в рамках по большей части автономной системы учреждений и институтов, способных укрепить социальную и политическую стабильность, не прибегая к насилию[877]. К апрелю 1917 года эта площадка включала более 70 казенных промышленных предприятий, на которых трудилось более 300 тыс. рабочих, ежедневно вступавших в непосредственный конфликт с государственной властью на рабочем месте. Чуть более трети этих предприятий находилось в самом Петрограде или в его окрестностях, остальные были распределены по стране. В Нижнем Новгороде крупнейшим нанимателем был Сормовский судостроительный и паровозный завод[878]. На государство трудилось и большинство российских железнодорожников, что делало государство непосредственным источником их благополучия. В этом плане авторитет и власть революционного государства зависели от его способности улаживать социальные конфликты, по крайней мере, не меньше, чем от способности пресекать общественные беспорядки, а процессы посредничества служили источником его власти в не меньшей мере, чем процессы социального контроля.
В этом отношении самым важным из новых членов коалиционного правительства был не хорошо известный военный министр А. Ф. Керенский, а М. И. Скобелев, возглавивший новое Министерство труда. Как отметил российский историк Б. И. Колоницкий, культ Керенского начал складываться еще до того, как он получил новую должность[879]. Керенский вложил свою энергию и страстные выступления в проводившуюся совместно с генералом А. А. Брусиловым подготовку нового летнего наступления, о котором была достигнута договоренность с союзниками России в надежде, что оно наконец сокрушит Германию. Наступать снова предполагалось в Галиции. В то же время 31-летний Скобелев, самый молодой из членов коалиционного правительства, принялся за формирование Министерства труда, к которому отошла часть функций Министерства торговли и промышленности. Скобелев, сын богатого бакинского нефтепромышленника, вступил в ряды социал-демократов еще до их раскола на большевиков и меньшевиков и работал в тесном сотрудничестве с Л. Д. Троцким, когда они оба находились в Вене. После избрания в Думу депутатом от меньшевиков он считался восходящей звездой. Скобелев работал бок о бок с лидером своей фракции Н. С. Чхеидзе, а к моменту назначения министром был заместителем Чхеидзе как председателя Исполкома Петросовета. Новый министр труда сразу же взвалил на себя ношу, почти столь же непосильную, как и стоявшая перед Керенским задача воодушевления армии: насаждение механизмов улаживания споров и наведение порядка в промышленности. Кроме того, молодой Скобелев дополнял своим темпераментом Керенского. О себе он говорил, что обуздывает свою страстную душу холодным разумом. Министерству приходилось очень стараться, чтобы улаживать конфликты, не отдавая при этом предпочтения какой-либо из сторон. Скобелев, известный своими откровенными высказываниями по вопросам труда и экономики, решительно и уверенно приступил к выполнению своих новых обязанностей.
Новое правительство было сформировано 5 мая 1917 года. Заинтересованное в его успешной работе, руководство Петроградского совета могло оказывать серьезное влияние на выработку его программы. Таким образом, первоначальные границы между обеими сторонами двоевластия были окончательно размыты. 6 из 13 министерств достались социалистам, которые могли быть отозваны Петросоветом. Они возглавляли такие ключевые министерства, как военное и морское, министерства труда, продовольствия, земледелия, юстиции, а также почт и телеграфов. Наряду с тремя ведущими членами ЦК партии кадетов — А. И. Шингаревым, Н. В. Некрасовым и А. А. Мануйловым — в коалиции также были представлены ведущие меньшевики — И. Г. Церетели и М. В. Скобелев. Вошел в новое правительство и глава эсеров, левый центрист В. М. Чернов, ставший министром земледелия после того, как Шингарев согласился перейти в Министерство финансов. Кроме них, членами правительства стали представители Земского союза и Прогрессивного блока, игравшие важные роли в ВПК — Г. Е. Львов, М. И. Терещенко и А. И. Коновалов.
С точки зрения «ответственности» и политического представительства в этот критический момент трудно было представить себе более многообещающую конфигурацию. В принципе коалиционное правительство было в состоянии поддерживать авторитет революционного государства до тех пор, пока в ходе политической реконфигурации, осуществленной Учредительным собранием, оно не обретет четкого политического определения. Вопрос заключался в том, способно ли было новое правительство эффективно улаживать социальные конфликты, заниматься устранением реальных и ожидаемых последствий дефицита, могло ли оно в ходе очередного весеннего наступления привести страну к победе в войне. Пусть в идеологическом плане революционная политика выстраивалась вокруг концепций исторических изменений, роли государства и моральных аспектов социального благосостояния, однако в практическом смысле и либеральные демократы, и социалисты разделяли глубокую озабоченность по поводу последствий социальных конфликтов.