То, что вскоре после формирования коалиционного правительства страну накрыла новая волна забастовок, не должно нас удивлять. Снабжение Петрограда и Москвы продуктами питания и другими товарами первой необходимости несколько улучшилось, отчасти из-за хорошей погоды, отчасти из-за дополнительных усилий, предпринятых Некрасовым и комиссией Плеханова, по стимулированию работы железных дорог. После учреждения 8-часового рабочего дня в Петрограде и в других регионах даже вырос номинальный размер заработков. Его росту способствовали премии и пересмотр сдельных расценок. За сверхурочную работу с целью выполнения производственных планов полагалась оплата в двойном размере — по крайней мере, в теории. Впрочем, рост цен по-прежнему сводил на нет все эти достижения.
Если верить статистике за март, составленной ближе к концу года, по всей стране наблюдался стабильный рост цен на мясо, овощи и молочные продукты, наряду с прочими товарами. В том, что касалось хлеба, имевшего первоочередное значение, в марте цены на него были примерно на 12 % выше, чем в январе. К маю прирост составил уже почти 60 %. Разумеется, в разных местах дело обстояло по-разному, однако повсюду наблюдалась восходящая тенденция при одновременном резком повышении цен и на такие коммерческие товары, как кожа и полотно[880]. Несмотря на рост номинальной заработной платы, сохранявшийся дефицит и высокие цены на товары первой необходимости могли только усилить тревожные предчувствия, а также ожидания того, что революционная власть покончит с этим. Понятно, что в этой ситуации рабочие постарались воспользоваться послаблениями, которые им давал новый закон о забастовках. Попытки социал-демократов вести организационную работу на предприятиях и реанимировать профсоюзы логичным образом влекли за собой проверку их власти на прочность.
С конца апреля по начало июля 1917 года состоялось более 400 забастовок с участием более полумиллиона рабочих. Это было самым мощным всплеском забастовочного движения с весны 1914 года. В мае было зарегистрировано больше забастовок, чем за какой-либо иной месяц после свержения монархии. Чаще всего бастовали рабочие из Москвы, Петрограда и их окрестностей, но забастовками были также затронуты все основные промышленные регионы и все главные отрасли производства. В Петрограде забастовку объявили приказчики около 120 магазинов в Гостином Дворе и на Апраксином рынке. Также бастовали официанты, горничные и швейцары в гостиницах и дорогих многоквартирных домах. В какой-то момент забастовками были охвачены все гостиницы и рестораны в Пятигорске, возможно, самом известном бальнеологическом курорте России[881].
Две трети всех забастовок были объявлены из-за желания работников добиться роста заработков с помощью таких мер, как повышение заработной платы, пересмотр шкалы ставок, оплата рабочих дней, пропущенных по болезни, дотации на оплату жилья, сокращение рабочего дня при сохранении прежней заработной платы и оплата сверхурочного труда. Активнее всего бастовали в тех губерниях, где наблюдалось стабильное снижение реальных доходов — это было явным подтверждением того, что за требованиями о повышении заработной платы стояла не политическая агитация или, по крайней мере, не она одна[882]. Участники забастовочного движения также решительно требовали достойного отношения к себе в ходе социальных взаимодействий, пересмотра производственных практик и улучшения жилищных условий. Российские заводы еще до революции были известны большой продолжительностью рабочего дня и скверными условиями работы по сравнению с Западной Европой и США. На предприятиях господствовали антисанитария и пренебрежение нормами безопасности. В порядке вещей был 11-часовой рабочий день, так же как и плохое освещение и отсутствие вентиляции в цехах, опасные станки и широкое использование детского труда, которое еще до Первой мировой войны подхлестывало либеральное реформистское движение, равно как и социал-демократическую активность[883].
Таким образом, в ходе майских и июньских забастовок были выдвинуты как давние, так и свежие претензии. Рабочие одного завода во Владимире требовали выдавать им по 60 коп. в неделю на посещение бани и 2 руб. в качестве субсидии на жилье[884]. В Калуге рабочие добивались помесячной оплаты вместо поденной, 8-часового рабочего дня с началом работы в 9 часов, полуторачасовым полуденным перерывом на обед и получасовым перерывом на чай, двухнедельных отпусков, трехмесячных отпусков по болезни с сохранением прежней зарплаты в течение месяца, уведомлений об увольнении за 2 недели до него, а также чтобы им подавали чай после обеда, не делали никаких вычетов из зарплаты за время, потерянное вследствие забастовок, никого не увольняли в качестве наказания, и улучшили условия труда для тех, кто обучался в местных учебных заведениях с целью повышения своего статуса[885]. Этот и подобные ему списки требований, публиковавшиеся в «Правде» и других газетах, создают у некоторых историков впечатление, будто они были составлены местными большевиками, а не самими рабочими, и показывают не столько желания рабочих, сколько степень участия этих сторонников Ленина в подстрекательстве рабочих к протестам. На самом же деле имеется более чем достаточно примеров такого рода, чтобы дать понять, что чувства и желания, о которых свидетельствуют подобные списки, разделялись широкими слоями вне зависимости от того, кто их составлял. Более того, с учетом разумности многих из этих требований и представления о том, что они могут быть немедленно выполнены, сопротивление управляющих предприятий в мае и июне стало для бастующих некоторым сюрпризом. Средняя продолжительность всех забастовок составляла в эти недели 12 дней — почти вдвое дольше, чем до 1917 года[886].
В то время как внимание историков, изучающих 1917 год, в первую очередь привлекают забастовки политически активных металлистов и текстильщиков, двумя из наиболее поучительных в смысле самоидентификации и позиции бастующих были забастовки в сфере услуг: забастовки работниц петроградских прачечных и персонала городских ресторанов и кафе. В обоих случаях причиной протестов служила не столько низкая заработная плата, сколько вопросы личного и коллективного достоинства, что отражалось в выдвинутом бастующими по примеру солдат требовании, чтобы к ним обращались не на «ты», а на «вы». (В статье, опубликованной в «Известиях» 19 июля 1922 года, Л. Д. Троцкий выделял этот момент как ключевую предпосылку предпринятой большевиками попытки культурной революции[887].) Забастовка работниц петроградских прачечных началась 1 мая 1917 года, в тот же день, когда Исполком Петросовета проголосовал за участие в коалиционном правительстве. Работу бросило около 5500 женщин, трудившихся на 200 предприятиях. Их новый профсоюз выдвинул от их имени требования о 8-часовом рабочем дне, гарантированном минимальном заработке, расчетных книжках для точных расчетов, уведомлении об увольнении за 2 недели, улучшении санитарных условий в прачечных, двухнедельном оплачиваемом отпуске и месячном отпуске по болезни. Но на первом месте стояла защита личного достоинства, особенно требование вежливого обращения со стороны нанимателей[888]. Ответная реакция была жесткой. Хозяева прачечных якобы называли своих работниц «гадюками» и «грязью». Согласно сообщению в «Правде», возможно, преувеличенному, хозяева гонялись за забастовщицами с раскаленными утюгами и старались добиться того, чтобы их оставили без жилья, оштрафовали и даже арестовали[889]. На поддержку забастовщиц выступили другие работницы и даже их товарищи — рабочие из других секторов. Многие жертвовали деньги в забастовочный фонд профсоюза. Такие активисты, как А. М. Коллонтай, выступали на массовых митингах, призывая к солидарности. Через неделю хозяева прачечных начали удовлетворять требования забастовщиц о повышении зарплаты и достойном обращении; забастовка завершилась триумфом женщин и их дела[890].
Между тем после состоявшегося 27 июня 1917 года собрания с участием 3 тыс. человек (по сведениям газеты «Новая жизнь») начали бросать работу петроградские официанты, официантки и прочий персонал ресторанов и кафе. 30 июня они прошли многолюдной процессией по центру Петрограда после того, как ассоциация владельцев ресторанов и кафе отказалась от улаживания конфликта силами посредников. Бастующие несли транспаранты с лозунгами: «Мы заставим уважать в официанте человека» и «Долой чаевые подачки: официанты — граждане!», а также транспаранты с требованием охраны женского и детского труда. (Участники аналогичной забастовки официантов в далекой Казани требовали покончить с «рабством и унижением».) Эти события тоже широко освещались в газетах. Некоторые владельцы, будучи не в состоянии понять, почему чаевые воспринимаются как унизительная практика, поначалу не желали идти на уступки. Впрочем, через несколько недель было достигнуто соглашение о переводе бастующих на жалованье, 8-часовом рабочем дне, месячном отпуске и mirabile dictu — отмене чаевых[891].
Эти забастовки персонала прачечных и ресторанов примечательны тем, что их участниками были преимущественно женщины, чьи требования о достойном обращении находили широкий отклик у всех трудящихся. Едва ли пользуясь популярностью у представителей петроградского «бульварного общества», оставшегося без чистой одежды и хороших ресторанов, они как будто бы символизировали надежды наемных работников на то, что революция наконец обеспечит им рост материального благосостояния и защищенность. Именно поэтому руководство Петроградского совета оказалось в сложном положении. Во многих случаях бастующим не удавалось почти ничего добиться, несмотря на оптимистичные ожидания. «Рабочая газета» и другие социалистические издания, поддерживавшие забастовщиков, упирали на потребность в сильных профсоюзах. Особое внимание уделялось невзгодам разочарованных забастовщиков, не получавших зарплаты и напрасно рисковавших лишиться работы[892].
Впрочем, хозяева заводов и фабрик тоже находились в сложном положении. В глазах владельцев заводов защищать порядок в российской промышленности, обходя стороной дополнительные «классовые» представления и конфликты, было невозможно. Торгово-промышленным группам следовало стоять на том, что их собственные интересы в то же время являются национальными интересами, что национальное благосостояние и сама судьба революции зависят от стабильной и продуктивной работы промышленности. Некоторые полагали, что для этого нужно отказаться от прибыли. Другие выступали за новое согласованное финансирование со стороны государства, и в то же время несколько непоследовательно утверждали, что «при существующих условиях мирового хозяйства никакой иной экономический строй, кроме капиталистического» в России невозможен[893]. Большинство отныне выступало против дальнейших повышений заработной платы, предупреждая, что это может привести к закрытию заводов и увольнению рабочих[894].
По всей стране местные советы и рабочие комитеты переходили в контрнаступление. Московский совет обещал принять «самые решительные меры» с тем, чтобы не допустить закрытия городских заводов. Он угрожал опубликовать черный список фабрикантов, закрывших ворота своих предприятий. Прочие местные советы последовали его примеру[895]. Некоторые рабочие комитеты начали прибавлять к своим требованиям контроль над наймом и увольнением. Они шли даже на более решительные меры против мастеров, управляющих и владельцев заводов, включая пресловутый обычай избивать управляющих и мастеров, сажать их в тачки и вывозить на улицу, причем — по крайней мере, в Петрограде — в нескольких случаях это кончалось тем, что их вываливали в каналы. Кое-где рабочая милиция, сформированная в феврале 1917 года для защиты от контрреволюции, пыталась не допустить закрытия заводских ворот и силой препятствовала увольнениям. Во всех главных промышленных районах были отмечены случаи физического насилия[896].
В ходе этих событий ожидания, возлагавшиеся обеими сторонами на новое коалиционное правительство, вступали в конфликт с социальными и экономическими реалиями. Повышение зарплаты, которого удавалось добиться забастовщикам, ничего им не давало, если цены на товары первой необходимости продолжали расти. Кроме того, многие владельцы заводов по всей стране надеялись, что министр М. И. Скобелев обуздает требования рабочих об увеличении заработной платы с учетом роста стоимости сырья. Они взывали к нему, желая избежать «полного финансового краха». Те, кто выполнял казенные заказы, добивались от правительства введения потолка заработной платы или заключения с ними новых контрактов с тем, чтобы компенсировать им рост издержек. Заявляя, что они не имеют права соглашаться на условия, угрожающие экономическому благополучию страны, некоторые из них уже называли отношения между руководством заводов и рабочими диктатурой пролетариата[897]. В свою очередь, социал-демократы надеялись, что государственные ресурсы теперь могут быть использованы для того, чтобы выполнить, по крайней мере, минимальную программу реформ в области социального обеспечения. Надвигавшуюся финансовую катастрофу можно было предотвратить, лишь напечатав еще больше денег[898]. Одним из условий участия Исполкома Петросовета в новом правительстве было принятие к исполнению новых правил, разработанных Экономической комиссией В. Г. Громана. Они предусматривали ограничение прибылей, гарантию зарплаты, превышающей прожиточный минимум, и подчинение государственному планированию всех сфер российской экономики, включая торговлю и потребление, а также производство и транспорт. Причем все это нужно было осуществить как можно скорее[899]. Между тем В. А. Степанов из Министерства торговли и промышленности направил в правительство проект декларации об экономической политике. Он утверждал, что все главные отрасли промышленности переживают «глубокий кризис», а потому «безусловно» необходимо в ходе войны перестроить экономику в соответствии с социалистическими принципами — сейчас или в ближайшем будущем[900].
Май и июнь 1917 года были отмечены не только мощной волной забастовок, но и не менее мощной волной увольнений, локаутов и закрытий предприятий. Весенняя волна забастовок не сводилась к столкновениям рабочих, требовавших гарантий заработков и работы, с промышленниками, защищавшими существующие экономические порядки, будучи настоящим взрывом накопившихся у рабочих материальных и эмоциональных требований, включавших чувство защищенности и право на достойное обращение. Нанимателей все сильнее тревожило ощущение того, что весь экономический строй нестабилен при том, что выполнение всех требований рабочих приведет к полному обрушению экономики. Таким образом, забастовки и противодействие им во все большей степени превращались в борьбу за обладание различными проявлениями власти на рабочем месте, подрывавшую предпосылки равенства при политической демократии и усиливавшую сущность и разновидности социальной поляризации.
Все это отражалось в массовых демонстрациях, продолжавшихся в мае и июне, добавляя громкости призыву Ленина заменить коалицию «буржуазных» либералов и «предателей»-меньшевиков советским социалистическим режимом и положить конец войне. Вне зависимости от того, диктовалась ли политика социально-экономическими условиями или наоборот, понятно, что главной мишенью как либеральных демократов, так и социалистов оставались политические решения и государственная власть. В конце мая в передовице «Речи» отмечалось, что «вопрос о большевиках все настойчивее становится злобой дня и горячо обсуждается в печати. Их „идейная пропаганда“ успела уже дать свои реальные результаты в виде отдельных проявлений гражданской войны»[901]. Такой же была и реакция меньшевиков на знаменитое заявление Ленина, сделанное на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, что он и его партия готовы прийти на смену двоевластию. Когда Ленин после этого призвал людей выйти 10 июня на массовую антивоенную демонстрацию — чему в итоге сумели воспрепятствовать Исполком Петросовета и сам Совет, — многим было неясна реальная цель выступления: прекращение войны или свержение правительства. Неделю спустя Петросовет провел свою демонстрацию. Она была организована сразу после того, как I Всероссийский съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов выразил доверие Временному правительству. Что дало повод большевикам вновь выступить как против Петросовета, так и против Временного правительства. На демонстрации, как сообщали «Известия», почти все заводские и солдатские делегации выступали под антиправительственными лозунгами. На многих из тех, кто нес плакаты в поддержку режима, нападали, у них из рук вырывали транспаранты и рвали их, как и в апреле. Меньшевистская «Рабочая газета» приписывала эти эксцессы озверению солдат и всеобщей озлобленности доведенных до отчаяния народных масс. Всеобщую озлобленность газета связывала с войной[902].