Всячески превозносившееся создание комиссии Г. В. Плеханова символизировало совместные намерения двух ветвей власти поскорее устранить разрыв между заработками в промышленности и растущей стоимостью жизни, что было одним из главных требований участников февральского восстания. Комиссия дала понять, что революционное правительство прибегнет к финансовым ресурсам государства для непосредственного решения этой проблемы, по крайней мере в отношении железнодорожных рабочих, и соглашалась с тем, что их заработки действительно недостаточны для удовлетворения элементарных потребностей. И то и другое подтверждало законность народных требований, хотя в то же время порождало соответствующие народные ожидания.

Комиссия Плеханова вскоре утонула в просьбах о помощи, нередко за многочисленными подписями. Некоторые просьбы исходили от государственных служащих низшего звена, жаловавшихся на свои «скромные оклады», стесненные обстоятельства, а в некоторых случаях и на необоснованные увольнения. (Автор одной жалобы, первоначально адресованной М. В. Родзянко, обращался к председателю Думы как к «Великому вождю».) Например, линейные рабочие Московско-Курской железной дороги хотели двух- или даже трехкратного повышения зарплаты:

Просим прощения… что Вы получите это прошение от маленьких людей… Вопрос стоимости жизни везде огорчает… Жизнь требует своего расхода. Наши семьи, не говоря уже о нас самих, находятся в критической ситуации, вся наша энергия необходима, чтобы поддерживать ход вещей. Зарплата у нас 22 р. 30 к., но если нужно купить пару валенок, то они стоят 18 руб.[820].

После того как новое правительство объявило о повышении солдатских жалований и пособий, выплачиваемых их семьям, служащие Министерства финансов тоже потребовали себе военной надбавки на том основании, что они тоже служат своей стране. В то же время управляющие некоторых заводов сами выплачивали рабочим премии вместо удовлетворения их требований о повышении зарплаты, по сути признавая, что реальные заработки слишком малы[821].

Бывший профессор Московского университета А. М. Михельсон в работе о российских финансах, написанной в 1928 году для Фонда Карнеги за международный мир[822], называл рост государственных расходов после февраля 1917 года «беспрецедентным», оставившим далеко позади темпы их прироста в 1914–1916 годах. По его мнению, отражавшему один из важных тропов либерального Большого сюжета, революционный режим был просто слишком слаб, чтобы сопротивляться «необоснованным претензиям» на его средства[823]. Н. Н. Кутлер от имени ЦВПК говорил своему коллеге Коновалову, ставшему министром торговли и промышленности, что выплата надбавок рабочим наподобие тех, что предназначались для железнодорожников и «солдаток», лишь окончательно исчерпает финансовые ресурсы компаний, работающих на оборону, создавая угрозу их оборотному капиталу[824]. Однако требования, с точки зрения государственных финансов выглядевшие «необоснованными», с точки зрения низов, ощущавших «чрезвычайную нужду» и говоривших о ней, были абсолютно «обоснованными». «Дальше так жить нельзя!» Разве не это должна была дать им революция?

Но имелись ли у революционного государства достаточные средства для того, чтобы поднять закупочные цены на военные товары так же, как оно собиралось поднять закупочные цены на хлеб? Если из дня сегодняшнего обратиться к прошлому и вспомнить о непомерных расходах на войну и о неспособности режима положить ей конец, имея в своем распоряжении совокупную статистику, которая стала доступной лишь впоследствии, то ответ будет — «нет». Но в тот момент, с учетом отсутствия у царского режима финансовой прозрачности, которое так возмущало Шингарева как председателя финансового комитета Думы, точного ответа на этот вопрос ни у кого не было. Министерство финансов и Государственный контроль Российской империи еще не успели составить полный отчет за 1915 год, не говоря уже о предыдущем годе. (Отчет за 1915 год был готов лишь к сентябрю[825].) «Обычный» и «чрезвычайный» бюджеты на 1917 год, одобренные Думой, предполагали небольшое превышение доходов над расходами, которое даже в случае его реализации едва ли бы что-нибудь изменило с учетом предполагаемого дефицита в 327,8 млн руб.[826] Кроме того, обычных и чрезвычайных доходов (поступлений от налогов, пошлин и пр.) хватало только для покрытия «нормальных» государственных расходов, если те рассчитывались исходя из дореволюционной ситуации. В том, что касалось российских финансов, абсолютно ясным было только одно — каждый день войны обходился в колоссальную сумму. Финансовое бремя войны, усиливавшееся вследствие постоянного роста цен, вызванного дефицитом товаров, а в начале марта 1917 года обреченное на еще большее усиление из-за повышения государством закупочных цен на хлеб, явно могло только возрастать до тех пор, пока продолжалась война. И без того исключительно высокие военные расходы, составлявшие в 1914 году примерно 10 млн руб. в день, к концу 1916 года выросли почти до 40 млн руб. в день, составив около 14 млрд руб. за весь 1916 год[827].

Однако в ситуации, когда Франция и Англия не желали выдавать новые займы, долговые обязательства правительства раскупались с куда меньшей охотой, чем предполагалось, а на существенное снижение производственных и транспортных расходов не было особой надежды, и Шингарев, и новый министр финансов 31-летний Терещенко понимали, что у них нет серьезной альтернативы новой обширной эмиссии рублевых кредитных билетов, призванной покрыть без конца возраставшие расходы на войну. По данным Центрального статистического управления за 1918 год, в обращении уже находилось билетов примерно на 9 млрд руб., при приросте более чем на 60 % за один только 1916 год[828]. (Чуть более низкая цифра приводилась 9 марта 1917 года в «Биржевых ведомостях», а также в 1924 году видным специалистом по финансам и основателем советского Госбанка З. С. Каценеленбаумом[829].) К апрелю, по данным Министерства финансов, эта цифра превышала 11 млрд руб. На лондонском рынке рубль стоил почти вдвое дешевле, чем в июле 1914 года. Поэтому в реальности эмиссии и дефицит представляли собой смертоносное сочетание в плане стабилизации цен и снижения инфляции, пока продолжалась война. Когда же она наконец завершится, правительству, как предупреждал Шингарев и его коллеги, предстояло столкнуться с огромными расходами на демобилизацию, необходимостью перестройки военной экономики и обслуживанием и без того непомерного российского долга, столкнуться с проблемами, которые сами по себе наверняка бы породили новые серьезные трудности.

Все это легло страшным грузом на М. И. Терещенко в тот момент, когда он, как и почти все прочие в Петрограде, все еще страдал от бессонницы и усталости. Он происходил из семьи киевских крупных помещиков и сахарозаводчиков, обучался праву в Московском университете. В 1914 году он служил в Красном Кресте на Юго-Западном фронте, а затем получил важную должность в Союзе городов, возглавлял Киевский ВПК и был заместителем Гучкова в петроградском ЦВПК. В смысле темперамента он не уступал Некрасову энергией и активностью. Почти сразу же по его инициативе новое правительство 4 марта 1917 года выпустило кредитных билетов еще на 2 млрд руб., вследствие чего общая стоимость кредитных билетов, находившихся в обращении, превысила 11 млрд руб. по подсчетам самого министерства. Но и этого было мало. Должностные лица Государственного банка предлагали пересмотреть законодательство о финансах с тем, чтобы эмиссия могла производиться по усмотрению министерства, несмотря на то что банки и без того с трудом сбывали облигации, служившие для них обеспечением[830]. Ежегодная стоимость обслуживания российского государственного долга при средней ставке в 5 % уже составляла 1,75 млрд руб., и это не считая дополнительных обязательств, которые новое правительство могло взять на себя в будущем[831].

Могло ли революционное правительство что-нибудь сделать для того, чтобы смягчить доставшийся ему в наследство финансовый кризис, помимо эмиссии новых облигаций и новых рублевых кредитных билетов? Были ли вообще возможны в этих обстоятельствах обуздание инфляции и стабилизация стоимости жизни, столь важные для социальной и политической стабильности? Терещенко, Коновалов, Шингарев и другие члены нового кабинета, сведущие в финансовых вопросах, не видели хороших вариантов. Для установления твердых цен на более широкий круг товаров требовалось их приведение в соответствие с местными ценами и условиями. Это не только было сложно в административном плане, но и обернулось бы тем, что различия между губерниями и даже в пределах губерний стимулировали бы спекулятивную торговлю вместо ее сокращения.

Тем не менее никто не спорил с тем, что цены на хлеб, мясо, овощи и прочие важнейшие продукты питания в марте 1917 года были во многих местах существенно выше, чем еще совсем недавно, в январе. Например, по подсчетам, произведенным в 1918 году статистиком С. Г. Струмилиным и его коллегами из Центрального статистического управления, средняя цена на хлеб в марте была на 12 % выше, чем в январе, и почти вдвое выше, чем годом ранее. Еще сильнее выросли цены на мясо и овощи. И наоборот, рост заработной платы был куда более слабым, особенно у неквалифицированных рабочих[832]. Было ли распределение дефицитных товаров первой необходимости посредством рынков более удачным вариантом? Шингарев и Громан так не думали, так же как и коллеги Громана из Исполкома Петросовета. Они хотели, чтобы правительство отказалось от рыночных механизмов при распределении обширного списка необходимых товаров, особенно торфа и нефти, но избрало бы путь специальных закупок, а не новых государственных монополий. Однако Терещенко, Коновалов и многие другие полагали, что подобное прямое государственное вмешательство само по себе дело рискованное. Оно стало бы шагом в сторону социализации экономики. А это привело бы к тому, что власть несла бы прямую ответственность за провалы в экономической политике, но не могла бы гарантировать более справедливого распределения[833].

И все-таки нужно было что-то делать. Самый простой выход виделся на тот момент в том, чтобы ввести карточную систему на ряд товаров там, где наблюдался наиболее острый дефицит, и продавать их по ценам, установленным местными властями. 24 марта 1917 года в Петрограде был введен нормированный отпуск хлеба по твердым ценам в дополнение к уже учрежденным ранее карточкам на сахар, соль и чай. В то же время следовало поощрять новые инвестиции в промышленные и коммерческие фирмы, для чего требовалось возобновить работу фондового рынка и содействовать выпуску новых акций компаний и коммерческих облигаций. Также нужно было поднять налоги, особенно на военные прибыли, усовершенствовать процесс их сбора и как можно скорее осуществить новый крупный выпуск государственных облигаций. Налог на недвижимость, учрежденный Думой в апреле 1916 года, действовал с января, однако во многих отношениях он совершенно не отвечал стремительно возраставшим потребностям страны. Поэтому немедленно началась работа по увеличению подоходного налога, а также по подготовке нового «чрезвычайного» налога с дохода и новых налогов на предметы роскоши и прибыли, выросшие в 1916 году до 200 %[834]. Обо всем этом было объявлено с соответствующей помпой в качестве сигнала отзывчивости новой власти на всеобщее народное возмущение. Между тем цены на дефицитные товары продолжали расти по всей стране, как впоследствии подтвердило Центральное статистическое управление, хотя в тот момент петроградские власти не могли сколько-нибудь точно оценить темпы и масштабы этого роста.

Известно было то, что назначение нового «ответственного» правительства, спровоцировавшее новую волну петиций, требовавших от революционных властей, чтобы те избавили страну от тревог, вызванных «чрезвычайной нуждой», также породило определенные ожидания со стороны самих промышленников и производителей.

Первые съезды промышленников и торговцев в Петрограде и в Москве восторженно приветствовали новую власть как правительство, которому они наконец-то смогут доверять. Представители коммерческих банков ожидали отмены правил о торговле акциями и других помех для частных инвестиций. Уральские горнорудные компании выступили с коллективным призывом устранить все препятствия к расцвету промышленности[835]. Другие, усматривавшие эти препятствия в иррациональных законах, ограничивавших объемы производства, увидели возможность их пересмотра[836]. Хотя фондовый рынок по-прежнему не работал, в частной торговле активами как будто бы сохранялись стабильные цены. Некоторые предприятия даже планировали выпуск новых акций. На них вроде бы имелся достаточный спрос, особенно после заключенного 10 марта 1917 года соглашения между рабочими и промышленниками Петрограда, обещавшего, что будет восстановлен порядок на заводах и начнется рост производства[837].

Также казалось вполне вероятным, что новое правительство проявит больше благосклонности к отдельным владельцам заводов и фабрик, чем царский режим, особенно в таких промышленных центрах, как Москва, Казань и Харьков, где собственники предприятий находились в менее привилегированном положении по сравнению со своими коллегами из Петрограда, приближенными к властным кругам. Представители, присутствовавшие 15 марта на заседании Особого совещания по обороне, говорили о срочных мерах, требовавшихся, чтобы обеспечить заводы, удаленные от Петрограда, оборотным капиталом — либо ссудах под низкие проценты, либо прямых субсидиях. Представитель землевладельцев требовал от государства займов под низкие проценты для покупки посевного зерна[838].

Возможно, самыми большими оптимистами в этом отношении были министр торговли и промышленности Коновалов и либеральные промышленники из его Прогрессивной партии. В середине марта Коновалов подтвердил, что его министерство отвечает за достаточное обеспечение промышленности сырьем. 16 марта 1917 года правительство затребовало от Земского союза и Союза городов предложений о путях увеличения масштабов мелкого кредита посредством реформирования местных кредитных учреждений[839]. Министр финансов Терещенко, как будто бы игнорировавший угрозу инфляции, тоже положительно реагировал на требования промышленных и коммерческих групп. В число его первых шагов входила экспансия промышленных кредитов, выдававшихся как самим министерством, так и через ВПК, и директива о том, чтобы ВПК ускорили заключение новых контрактов с оборонными предприятиями по более высоким закупочным ценам. По одному сообщению, рост издержек на сырье и рабочую силу за 1916 год оценивался примерно в 400 %. Поэтому пересмотр контрактов обошелся бы государству еще в несколько миллионов рублей. Кроме того, предусматривалась непрерывная поддержка государством подрядчиков, работавших на оборону, несмотря на то что организация этой поддержки перестраивалась «на основе демократических принципов»[840].

Ради этого Терещенко сформировал представительную комиссию, которой было поручено пересмотреть выплаты частным компаниям и расширить круг предприятий, имевших право на получение государственных кредитов. Что же касалось помощи населению, министр финансов сообщил репортерам, что вполне может быть учреждена государственная монополия на сахар и чай, призванная покончить с их нехваткой и обеспечить снижение цен. Также повышался размер пособий солдатским семьям, хотя это увеличивало финансовые обязательства государства за один только 1917 год еще примерно на 500 млн руб. Между тем его друг и коллега Коновалов организовал свою собственную комиссию по «военно-технической» поддержке и назначил товарища министра П. И. Пальчинского, имевшего хорошие связи с петроградскими промышленниками, банкирами и синдикатами, «особым уполномоченным» по снабжению промышленности металлами и топливом[841].

Более того, при том что многие промышленники на словах выступали против государственного вмешательства, их собственная зависимость от государства лишь выросла по сравнению с тем, что имело место всего несколько недель назад, при царском режиме, по причине непрерывных требований о повышении заработной платы и продолжавшихся проблем со снабжением. На состоявшемся в конце марта 1917 года Торгово-промышленном съезде говорилось о «кризисе» в сфере добычи и поставок топлива. И хотя влиятельная организация владельцев горнорудных предприятий противилась монополизации, ее руководитель Н. Ф. фон Дитмар выступал за более существенное государственное вмешательство. Он требовал от правительства обеспечивать предприятия рабочей силой, наладить снабжение продовольствием и гарантировать поставки других товаров первой необходимости[842]. 28 марта 1917 года Исполком Совета съездов промышленников создал специальный комитет для разработки законопроекта о военно-заводской трудовой повинности для тех отраслей, которые в ней наиболее нуждались. В заявлении этой группы 17 апреля 1917 года предлагалось распространить трудовую повинность и на мужчин и на женщин[843]. К тому моменту практически все секторы экономики обращались к новому демократическому государству за содействием. На помощь государства рассчитывали и крестьяне, которым предстоял сбор озимых. Из Иванова, наряду с Костромой летом 1915 года ставшего центром кровавых забастовок, пришла экстренная телеграмма о том, что из-за проблем со снабжением под ударом оказались 50 тыс. рабочих мест. Н. Н. Кутлер, вернувшись с Урала, сообщал об «отсутствии законности» и о том, что государство должно взять на себя оплату труда уральских рабочих непосредственно из казенных средств[844]. И Министерство финансов во главе с Терещенко, и Министерство торговли во главе с Коноваловым были завалены новыми требованиями о займах.

В каждом из Больших сюжетов о русской революции — как в то время, так и впоследствии — подчеркивалось углубление социальной поляризации. Явным ее отражением стала консолидация коммерческих и торгово-промышленных кругов вокруг своих собственных интересов и социальной идентичности. Социальная идентичность и партийные интересы по обе стороны российского классового и сословного водораздела укреплялись на фоне мартовских и апрельских попыток нового режима двоевластия справиться с дефицитом товаров. Из-за этого на смену почти всеобщему сплочению, стоявшему за свержением царской власти, пришло разделение на два обширных и все более явно противостоявших друг другу социальных блока. Большие сюжеты демократических социалистов и большевиков с легкостью оперировали такими абстракциями, как «буржуазные» и «рабоче-крестьянские» силы, причем в отношении последних все чаще употреблялось понятие «демократия». Что же касается либерально-демократического Большого сюжета, то он предпочитал использовать в отношении одной из сторон этого раскола понятие «собственники», а не «буржуазия», так как оно четко указывало в качестве ключевого элемента, стоявшего за усилением социального антагонизма, на право собственности как таковое, считавшееся многими либералами основой прогресса и современного государства. Разумеется, поляризация такого рода далеко зашла еще до 1917 года, особенно обострившись, как отмечали многие, накануне Первой мировой войны. После февраля 1917 года ее диктат был отчасти ослаблен возможностями роста благосостояния, которые как будто бы обещала революция и которые стали источником новых опасных конфликтов в ситуации, когда дефицит сохранялся, а роста благосостояния так и не произошло.

Впрочем, в марте и в начале апреля на первом месте стояло не право собственности или проблема антагонистических социальных интересов. Главный вопрос, по сути, заключался в том, следует ли укреплять практики и ценности военного капитализма в обстановке политической свободы, пришедшей в Россию, или же, наоборот, посредством государственного вмешательства в экономику вести революционную Россию к более расчетливо спланированной версии демократического социализма. Если либеральные министры понимали, что дефицит продовольствия и соответствующая уязвимость делают необходимой новую хлебную монополию, пагубную для интересов частных хлеботорговцев и их рынков, то почему же монополию и прибыль, которую она способна принести, нельзя было распространить и на другие товары первой необходимости? Более того, такой точки зрения, судя по всему, придерживались наряду с другими товарищ министра торговли и промышленности Пальчинский, новый уполномоченный правительства по снабжению промышленности металлами и топливом, и П. П. Мигулин, влиятельный редактор «Нового экономиста». По мнению Мигулина, существенная поддержка, оказываемая на высочайшем уровне, подразумевала необходимость дальнейшего государственного вмешательства в сфере экономического контроля и регулирования[845].

Несомненно, так же считало и руководство Петроградского совета, укрепившееся благодаря возвращению из сибирской ссылки таких видных деятелей меньшевистского движения, как И. Г. Церетели. Будучи умеренным политиком, готовым к сотрудничеству с «буржуазными» элементами ради построения социал-демократического строя, Церетели тоже выступал за расширение роли государства в экономике, но такое, которое бы не только обеспечивало поддержку владельцам заводов и усиливало уважение к праву собственности, но и облегчало положение рабочих и крестьян. Однако множившиеся день ото дня Советы рабочих депутатов становились резонаторами, в которых резкие тона голосов нужды сплетались с чем-то средним между требованиями и ожиданиями, а сельские сходы и новые Советы крестьянских депутатов кое-где уже готовы были взять дело в свои руки. В Москве и Петрограде депутаты отправились на заводы с целью «все уладить», согласно протоколам заседаний Московского совета. Под этим обычно имелось в виду, что депутаты не только помогали рабочим с организацией новых профсоюзов, но и заверяли их, что новые власти поддержат их требования о повышении заработной платы и прочие претензии, и развеивали опасения, что эти требования повлекут за собой массовые увольнения или полное закрытие предприятий. «Необходимое вмешательство государства в экономическую жизнь России началось», — в конце марта 1917 года ликовала «Рабочая газета»[846].

Между тем правительство старалось достаточно оперативно изыскать новые источники поступлений. Редакторы либеральной газеты «Русские ведомости» призывали подумать о новых налогах и принудительном государственном займе[847]. Был подготовлен закон о чрезвычайном налоге, резко повышавший ставки налога на доход в размере более 10 тыс. руб., а также о более решительном обложении налогами военных прибылей. Самым радикальным шагом, предпринятым как раз тогда, когда на Финляндский вокзал Петрограда после поездки через Германию в запломбированном вагоне прибыл лидер большевиков В. И. Ленин, стал новый выпуск 5-процентных государственных облигаций, с большой помпой провозглашенный «Займом свободы». С его помощью намеревались собрать средства для содержания армии и защиты революции. Призывами подписываться на него были заняты первые полосы ведущих российских либеральных газет. С этой же целью по улицам разъезжали автомобили с агитаторами.

Этот заем был шестым с 1914 года. Облигации нового займа, так же как и в случае предыдущих царских займов, имели небольшой номинал ради их доступности для широких слоев населения и предполагали погашение в течение 49 лет при ставке в 5 %. Ни один из этих займов не пользовался большим успехом. В нескольких крупных банках даже хранились нераспроданные облигации[848]. По мнению как редакторов «Биржевых ведомостей», так и согласных с ними членов Временного правительства и лидеров Петросовета, в финансовом плане «Заем свободы» означал, что после свержения царского режима положение государства не изменилось. В лучшем случае даже полная распродажа облигаций мало что дала бы, если бы не удалось обуздать инфляцию, а для этого нужно было обеспечить страну продовольствием и другими товарами первой необходимости. В худшем же случае заем бы лишь обременил государство необходимостью выплаты процентов и погашения облигаций, которая бы сохранялась на протяжении примерно полувека, до 1960-х годов[849].

Легко можно понять, почему Временное правительство расценивало «Заем свободы» как важный символический жест, пусть даже его финансовые выгоды почти наверняка были бы ничтожными. (За апрель 1917 года, когда на заем подписывались наиболее активно, удалось выручить 760 млн руб., чего хватало на 15 дней войны[850].) Терещенко, Шингарев и их коллеги из либерального лагеря намеревались не только облегчить бедственное финансовое положение государства, но и пробудить патриотический дух в революционной России. Тем не менее в символическом плане заем способствовал достижению ясности в том, что касалось до сих пор нерешенного вопроса о смысле и задачах войны. Он, с точки зрения либеральной печати, послужил еще одним сигналом о намерении нового правительства изыскать необходимые ресурсы для ведения войны до победного конца при отказе от аннексий и взимания контрибуций с побежденных держав. Об этом правительство объявило 28 марта 1917 года. При этом в глазах большевиков и меньшевиков-интернационалистов, входивших в состав Исполкома Петросовета, в связи с займом непосредственно вставал вопрос о том, действительно ли новый сбор средств на ведение войны отвечает интересам рабочих и крестьян, на которых ложилась основная тяжесть потерь. Во главе атаки стояла член Исполкома А. М. Коллонтай. Будучи одним из петроградских большевиков, полностью поддерживавших требование Ленина о выходе России из войны, она считала любые попытки укрепления «буржуазного режима» однозначно вредными для интересов пролетариата России и всего мира. Исполком Петросовета разошелся во мнениях по этому вопросу. Когда вопрос был поставлен на голосование в Петроградском совете, более двух тысяч делегатов согласилось с тем, что «прямой обязанностью революционного пролетариата и армии как перед страной, так и перед трудящимися всего мира является содействие финансированию русской революции»[851].

Для скептицизма имелось достаточно оснований. «Заем свободы» вскоре столкнулся с сопротивлением со стороны самых разных кругов. Управляющие отделений Госбанка из провинциальных городов писали, что он не вызывает интереса у крестьян, находящихся кое-где под влиянием агитаторов, прибывших с фронта. Терещенко говорили, что служащие его собственного министерства с их ничтожными окладами даже не думают о подписке. Не могли вдохновить министра и донесения из провинции. Из Риги пришло тревожное предупреждение, что от «Займа свободы» отказываются именно потому, что выручка от него пойдет на продолжение «агрессивной войны»[852].