Даже если агитаторы, выступавшие против «Займа свободы», и не были сторонниками большевиков, возвращение Ленина и его знаменитые «Апрельские тезисы» явно возбудили противников войны. Если революционная Россия голодала и из-за войны стояла на грани банкротства, то самым логичным шагом было прекратить сражаться. Возможно, это бы даже стало для немецких и австрийских солдат стимулом к свержению их режимов. С подачи Церетели, понимавшего, что Германия, наоборот, может начать наступление и двинуться на Петроград, желая восстановить самодержавие, Петроградский совет высказался за «революционное оборончество», в рамках которого целью войны стала не победа, а защита революции как таковой. Если прежние потери невозможно было ничем оправдать, то потери во имя обороны революции стали бы благородной жертвой. В. И. Ленин, однако, был однозначно против такой точки зрения. Первый же из «Апрельских тезисов» осуждал позицию Петроградского совета. По мнению Ленина, честные рабочие, поддерживавшие позицию Петросовета, были обмануты. Существовала «неразрывная связь» между капитализмом и империалистической войной. Без свержения самого капитализма было нельзя, — подчеркивал Ленин, — закончить войну «демократическим, не насильническим, миром». При необходимости следовало превратить мировую войну в гражданскую[853].

Мало кто из либералов и тем более членов правительства сомневался в том, что войну нужно продолжать. Они были согласны с Милюковым, что потери во имя военной победы (а Милюков сам потерял сына) все же необходимы, чтобы обеспечить историческое развитие России как великой мировой державы. А для этого, несмотря на революцию, все равно был нужен контроль над Константинополем и Дарданеллами, как Милюков в январе и феврале писал в «Вестнике Европы», точно так же как для демократической Франции были нужны возвращение Эльзаса-Лотарингии и контроль над немецкими промышленными центрами в Рейнланде. В свою очередь, социал-демократы понимали, что революционная Россия должна защищаться от новых немецких и австрийских ударов. Немецкая победа наверняка означала бы гибель революции и восстановление самодержавия в той или иной форме. Поэтому «революционное оборончество», необходимое с точки зрения российского исторического будущего, являлось единственной законной причиной для продолжения войны[854]. В том же, что касалось отношения Ленина к войне, самым важным был не его хорошо известный радикальный интернационализм, который разделяли многие другие и в России, и за ее пределами. Самым важным было то, что его позиция явно порождала все более широкие отклики по мере того, как исчезали преграды к выступлениям против войны.

В первую очередь это касалось фронта. Хотя большевистская газета «Окопная правда» начала издаваться только в конце марта 1917 года, большевики давно пропагандировали взгляды Ленина в прифронтовой зоне. Судя по всему, солдаты в подавляющем большинстве не утратили готовности защищаться самим и защищать Россию от немецких и австрийских ударов. Однако совсем другое дело — были ли они готовы сражаться до победного конца. Многие отождествляли войну непосредственно со старым режимом. В своих письмах и в разговорах они задавались вопросом, зачем она должна продолжаться. Военные цензоры, все еще пытавшиеся оценивать солдатские настроения и даже считавшие эту задачу еще более злободневной, чем до февраля, докладывали, что солдаты почти повсюду видели в революции громадный шаг навстречу миру. Господствующим «настроением» была почти отчаянная надежда, что боевые действия наконец-то прекратятся, даже если, как писал один солдат, новый строй возродил в войсках повсеместное желание хорошо исполнять свой долг ради достижения этой цели[855].

Но в чем именно заключался этот долг теперь, когда армия уже не сражалась за «Царя и Отечество»? В том, чтобы оборонять свои позиции, особенно на австро-германском фронте, но в то же время сражаться за республиканскую Россию «до последней капли крови» и «имея в помыслах исключительно пользу государства и не щадя жизни ради блага отечества», как требовала новая армейская присяга, одобренная министром-председателем Г. Е. Львовым?[856] По мнению социал-демократов, для того чтобы мир стал безопасен для политической демократии, требовалось обеспечить социальную и экономическую безопасность демократии — то есть простых мужчин и женщин, рабочих и крестьян, которые повсеместно несли основное бремя потерь. Что бы ни представлял собой империализм — последнюю стадию капитализма, согласно знаменитому определению Ленина, или просто логичный путь капиталистических экономик к увеличению своего богатства, — смысл войны следовало решительно пересмотреть. Необходимость сражаться ради защиты нового русского строя не подлежала сомнению. Однако исключалось дальнейшее кровопролитие ради присоединения к России новых территорий или получения непомерных репараций от тех, кто потерпит военное поражение. Задача революционной России заключалась в обретении «мира без аннексий и контрибуций» путем успехов на поле боя и коллективных переговоров.

В противоположность Петросовету, Временное правительство поначалу решительно выступало за войну до полной победы. Формальную задачу определения его военных целей взял на себя П. Н. Милюков в качестве нового министра иностранных дел. В своей знаменитой речи, произнесенной 2 марта 1917 года, когда вождь либералов заявил, что новое правительство «выбрала» сама революция, он призвал к налаживанию новых отношений между офицерами и солдатами на основе человеческого достоинства и гражданской гордости, которые должны были способствовать победе. Два дня спустя он уведомил союзников России, что новый режим будет сражаться плечом к плечу со своими демократическими союзниками до победы. Страна сохранит верность «договору, неразрывными узами связующему ее со славными союзниками»[857]. Ни от кого из тех, кто читал передовицы Милюкова в «Речи» или его журнальную статью в «Вестнике Европы», не укрылось, что он считал аннексию Дарданелл и Константинополя необходимой для будущего российского благоденствия[858]. 5 марта 1917 года в передовице умеренной меньшевистской газеты «День» было заявлено, что «мы будем бороться против всяких шовинистических, националистических и империалистических фраз, помыслов и дел, откуда бы они ни исходили»[859]. Спустя несколько дней А. Ф. Керенский сказал английскому корреспонденту Гарольду Уильямсу, что России не нужны Константинополь и проливы[860]. За этим последовала полномасштабная полемика между «Речью» и «Известиями». 14 марта 1917 года Исполком Петросовета выступил со своим собственным заявлением, называвшимся «Манифест народам всего мира». В нем члены Исполкома высказались против «захватнической политики своих (российских. — У. Р.) господствующих классов». Они призвали «начать решительную борьбу с захватническими стремлениями правительств всех стран»[861]. Защита революции и мира при отказе от каких-либо аннексий и контрибуций должна была стать единственной военной целью революционного народа.

Последующие события более-менее подробно излагаются во всех исторических работах, посвященных данному периоду. Почти во всех случаях во главу угла ставятся политические последствия. В течение следующих десяти дней П. Н. Милюков и И. Г. Церетели пытались уладить свои разногласия. Под нажимом со стороны руководства Петросовета, требовавшего официально отказаться от каких-либо аннексионистских целей, Милюков неохотно составил заявление, которое он считал компромиссной позицией. Напоминая о крови, пролитой миллионами сыновей России (включая его собственного сына), вождь либералов излагал свои представления об историческом прогрессе, подчеркивая, что угроза нависла над самим русским государством, важнейшей силой прогрессивного развития страны. Министр-председатель Г. Е. Львов, 27 марта 1917 года обнародовав это заявление от своего собственного имени, по требованию Петроградского совета включил в него слова о том, что целью свободной России является «не господство над другими странами или насильственная оккупация их территории, а стабильный мир, основанный на принципе самоопределения народов»[862]. Тогда разъяренный Милюков обратился непосредственно к английскому и французскому правительству с разъяснением, что это ни в коем случае не означает отказа от защиты жизненных интересов России, прописанных в существующих договорах. По его словам, если не считать позиции Петросовета по данному вопросу, это мнение разделяют широкие общественные круги России, так же как и сама армия[863].

После этого в ярость пришли Церетели, Чхеидзе и их коллеги из руководства Петроградского совета. В их глазах революция являлась событием международного значения именно потому, что она изменила существующие представления о войне и ее целях, активно распространяя за границей социал-демократические ценности. Даже умеренные социалисты с крайним раздражением отозвались на этот подрыв задач Петросовета, как выразилась газета «Дело народа». Большевистская агитация усилилась, страсти нарастали. 20 апреля 1917 года, как и в феврале, улицы заполнили толпы демонстрантов, на этот раз выступавших против войны, «Милюкова-Дарданелльского» и «министров-капиталистов». Делегации от некоторых заводов шли под охраной своей собственной вооруженной милиции. Демонстранты несли плакаты, напечатанные в типографиях — признак того, что выступление готовилось заранее. Многие более зажиточные зрители, наблюдавшие за демонстрацией из окон своих квартир и с тротуаров, считали все это крайне непатриотичным. Политика тонула в разгуле эмоций, особенно на Невском проспекте. Завязывались драки, раздались выстрелы. Улицы окропила кровь первых жертв Гражданской войны в столице. По оценкам «Русских ведомостей», вечером, когда демонстранты рассеялись, перед Мариинским дворцом все еще находилось около 30 тыс. сторонников Временного правительства, возможно, пытавшихся показать, что сила не на стороне тех, кто выступал против войны и властей. Однако было неясно, какая из сторон в итоге взяла верх[864].

21 апреля 1917 года газета «Речь» писала: «События, произошедшие вчера в Петербурге, не могут не вызвать самой серьезной тревоги». И Временное правительство, и руководство Петроградского совета призывали к спокойствию. Большую озабоченность вызывала позиция солдат гарнизона. Как сообщала «Речь», генерал М. В. Алексеев, ставший главнокомандующим, полагал, что лозунг «Война без аннексий» ослабит моральный дух армии. Генерал Л. Г. Корнилов, командующий войсками Петроградского военного округа, просил позволения выставить свои войска против солдат гарнизона[865]. В Петрограде и Москве на улицы снова вышли многочисленные демонстранты, выступавшие за и против правительства. Солдаты гарнизона несли транспаранты, осуждавшие Милюкова и Гучкова. Местные советы в ряде крупных городов призывали к отставке Милюкова. Главный комитет Южной железной дороги от имени 75 тыс. железнодорожников потребовал от Временного правительства немедленно начать мирные переговоры[866]. Сила, заложенная в массовых протестах, снова вышла на первый план, на этот раз сделав экзистенциальным вопросом русской революции и русской власти войну как таковую.