Страна откликнулась на революционные события лавиной восторженных речей. «Великий исторический момент мы переживаем, — писала либеральная „Речь“, — счастливо поколение, которому выпадает дело участвовать в устроении на многие годы судеб своей России»[741]. Социал-демократическая «Рабочая газета» восторгалась: «Заря свободы, но нет ничего случайного в ходе исторических событий. Революция не с неба упала»[742]. «Страстно хочется верить, — заявляли левые эсеры в газете „Дело народа“, — что русская революция — это только первый великолепный сигнал всемирной революции, революции политической, и социальной, и культурной», революции, способной переступить «через государственные границы»[743]. Риторика левых эсеров предвосхищала риторику большевиков. После того как Ленин осудил примиренческую позицию «Правды» и ее соредакторов Л. Б. Каменева и И. В. Сталина, политический язык «Дела народа» был хорошо освоен большевистской газетой. Воодушевление тех дней отражали выступления А. Ф. Керенского. Умеренный эсер и будущий оппонент большевиков В. М. Зензинов вспоминал, что в феврале 1917 года, в ту «патетическую минуту» истории, речи Керенского увлекали и объединяли людей: «Мы все были охвачены одним чувством, одним порывом. А. Ф. Керенского подхватили на руки и на руках, среди бешеных аплодисментов и криков одобрения, вынесли из зала. Помню, что когда я сам опомнился от всего пережитого, с удивлением заметил, что лицо мое было залито слезами»[744]. Даже В. А. Маклаков, кадет правого толка, вскоре заявил, что это была «чудесная» революция. Он надеялся, что «живые силы» России наконец-то удастся привлечь к решению стоявших перед страной злободневных задач и что здравомыслящие и отзывчивые должностные лица, пользующиеся доверием общественности, сумеют повести революционную Россию в верном историческом направлении[745].

Риторика правых не была восторженной. В стенах аристократического Государственного совета и других учреждений режима, неожиданно ставшего «старым», и тем более среди многочисленных правых политических деятелей России звучали пессимистичные, скромные и сдержанные речи. Многие помещики, царские чиновники и даже кое-кто из ведущих ученых видели в революционных событиях почти неизбежное следствие бездарного управления страной, что едва ли внушало им надежды на лучшее будущее. Один из самых выдающихся российских историков и лидер московской интеллектуальной элиты Ю. В. Готье назвал свой дневник 1917 года «словом о погибели земли русской». Первая же запись в нем начиналась со слов «Finis Russiae» [ «Конец России». — лат.]. И основной причиной «погибели» страны была не война, а продолжавшееся уже сотню лет разложение старого режима[746]. В хаосе и смятении, царивших в Таврическом дворце, многих одолевало то, что В. Д. Набоков называл «патриотической тревогой». П. Н. Милюков впервые заговорил о ней еще в начале лета 1915 года. Юрист и публицист В. Д. Набоков, отец знаменитого писателя, после Февральской революции взял на себя сложную задачу руководства Государственной канцелярией. Его в первую очередь волновало будущее. «Где выход?» — спрашивал он себя и других, выражая тревогу, которая будет давать о себе знать на протяжении всего 1917 года и многих последующих лет. Это чувство разделяли с кадетом Набоковым многие умеренные социалисты, особенно из числа правых меньшевиков[747].

Выделение этапов быстрого превращения восстания в мятеж, а затем и в революцию поможет нам понять и возбуждение, и беспокойство, которые царили в стенах Таврического дворца. Они сопровождали возникновение Временного правительства и Петроградского совета. Оба органа революционной власти были порождением разных центров и форм власти. Каждый из них был обременен собственными проблемами утверждения своей легитимности. Проблемы легитимности власти оказывали влияние на сценарии как ближайшего, так и отдаленного будущего. В ходе Февральской революции Россия получила ответственное правительство. Но поскольку смена режима так и не была формально санкционирована, новые министры столкнулись с возможностью контрреволюционного выступления сторонников самодержавия и лояльных царю армейских командиров. В тот момент многие считали контрреволюцию вполне возможной. Вождями Петросовета были опытные думские депутаты из числа социал-демократов. Их легитимность зависела от того, насколько они были способны успешно справиться с проблемами, ставшими причиной восстания. В 1917 году у русского общества были большие сомнения в том, что с проблемами, породившими революцию, можно легко разобраться. Еще одним камнем преткновения в отношениях между Временным правительством и Петросоветом был вопрос о дальнейшем участии России в империалистической войне. Социалисты выступали за мир без аннексий и контрибуций. Некоторые из них вообще были противниками войны. Либералы же надеялись, что удастся сохранить все владения империи и прибавить к ним Константинополь. Кроме того, нужно было наладить в стране снабжение продовольствием и позаботиться о снижении цен на другие товары первой необходимости. Решение продовольственной проблемы во многом зависело от крестьян. Для них первостепенное значение имели вопросы права владения и права собственности на землю. Крестьяне настаивали на проведении земельной реформы.

По мнению либеральных демократов, события Февральской революции поставили под удар реализацию их долгосрочной программы. В конце 1916 года П. Н. Милюков мечтал об установлении в стране либеральной диктатуры, как в Англии при Дэвиде Ллойде Джордже[748]. После революции легитимность новой власти в стране проистекала не из исторического авторитета царизма, а из концепции народного суверенитета, исторически чуждой России. Идея народного суверенитета еще не получила санкцию на существование в ходе общенациональных выборов. Эта проблема была сформулирована обеспокоенным Милюковым 3 марта 1917 года, когда он впервые публично выступал как министр. В ответ на вопрос «Кто вас избрал?», политик ответил, что Временное правительство привела к власти сама русская революция[749]. Однако Милюков не добавил к этому, что люди в ходе революции ожидали удовлетворения своих нужд и чаяний, они ждали завершения войны с ее ужасными потерями, а самопровозглашенное правительство неизбежно столкнулось бы с новыми протестами в случае, если бы эти чрезвычайно сложные задачи не были быстро и успешно решены.

Несмотря на восторженное отношение к революции, многие демократические социалисты полагали радикальные перемены исторически преждевременными. Революционные события вызывали у них беспокойство. Крах самодержавия был неожиданным, он порождал хаос и неопределенность. А. Ф. Керенский и многие умеренные социалисты надеялись, что старый режим будет побежден, но не низвергнут. С их точки зрения, причиной неожиданного крушения царской власти стала не политическая стратегия и организация переворота, и не мобилизация «сознательных» рабочих ради достижения внятных политических и социальных целей, а спонтанное восстание, вызванное тревогами и лишениями, проистекавшими из реальной и ожидаемой нужды и материальных и эмоциональных неурядиц, связанных с потерями. Проблема, с точки зрения меньшевиков, заключалась в том, что у русских рабочих не было сильных профсоюзов или других организаций, которые могли бы эффективно отстаивать их интересы и которые могли бы играть роль канала для организованного и политически конструктивного выхода эмоций. Кроме того, в России отсутствовали эффективные механизмы для улаживания конфликтов на производстве, что влекло за собой новые конфликты в случае, если предполагаемые потребности не были удовлетворены. В то же время многочисленное крестьянство, составлявшее большинство населения страны, вообще не имело практически никаких организаций, если не считать сельских сходов и, в меньшей степени, кооперативов. Как и многие эсеры, социал-демократы понимали, что в отсутствие формальных ограничений крестьяне традиционно были склонны давать силовой ответ на обиды и были готовы самостоятельно удовлетворять деревенские потребности.

Как и Временное правительство, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов претендовал на роль законного голоса восставшего народа. Легитимность его опиралась на поддержку со стороны избирателей. Причем поддержку избиратели оказывали не только Петросовету, но и другим аналогичным советам, вскоре созданным по всей стране. Проблема, стоявшая перед советами, как и перед правительством, заключалась в том, что прерогативы их руководителей находились в зависимости от удовлетворения потребностей их избирателей. При этом такие элементарные демократические права, как свобода слова, собраний и собственно выборов, парадоксальным образом непрерывно ставили под сомнение законность этих прерогатив, предвещая вероятность новых конфликтов. Выборы депутатов от рабочих, солдат и крестьян во всевозможные органы — от комитетов и местных советов до общероссийских съездов — по сути представляли собой непрерывную проверку тех, кто претендовал на то, чтобы представлять их интересы. Причем проверка проходила в условиях нужды и потерь, которые не могли не повлечь за собой дальнейшую радикализацию как избирателей, так и выбираемых ими депутатов.

Эта взаимная шаткость политических позиций правительства и руководителей советов также отражает ключевые различия между центрами и формами власти, на которую они опирались. Для Временного правительства обладание формальной государственной властью требовало сохранения монополии на применение силы при проведении в жизнь политики, которая наверняка пришлась бы не всем по душе. Кроме того, от него требовалось пересмотреть позицию государства по отношению к войне, империи и месту страны в послевоенном мире, причем сделать это еще до предполагавшегося созыва Учредительного собрания. Во время революции применение силы для поддержания порядка и проведения выбранного политического курса было чревато решительным сопротивлением со стороны вооруженных рабочих и крестьян, а также реакционеров, пустивших глубокие корни в императорской армии. В том же, что касалось Петросовета и создававшейся по его подобию сети местных советов, энергия, проявившаяся во время февральских событий в столице, отражала силу, вполне восприимчивую к новой, еще более радикальной мобилизации. Первым делом и Временному правительству, и руководству Петроградского совета следовало заняться непосредственными причинами февральских событий как таковых: реалиями дефицита и потерь, представлениями о них и связанными с ними тревогами — стремлением к безопасности и сохранению личного достоинства во всех их материальных и эмоциональных аспектах, — а также наделить приемлемым смыслом войну. Иными словами, ту форму власти, на которую опирался Петросовет, было нелегко контролировать, а той формой власти, которую контролировало Временное правительство, было нелегко воспользоваться.

Исходя из этого мы можем переосмыслить известную дилемму сложившегося в марте 1917 года двоевластия. При двоевластии явные формы государственного принуждения, формально оказавшиеся в руках Временного правительства, уравновешивались скрытой силой социального протеста, нашедшей выражение сперва в Петроградском совете, а затем и в прочих советах, возникавших по всей стране. Почти все варианты Большого сюжета трактуют двоевластие как ахиллесову пяту Временного правительства. Ключевым событием, ослабившим революционное правительство, стал пресловутый Приказ № 1 Петросовета. С 1 марта 1917 года солдаты и матросы, по этому постановлению, должны были подчиняться только приказам Петросовета и не исполнять приказов нового правительства или какой-либо иной власти, то есть командиров царской армии. Этот приказ дополнялся знаменитой резолюцией Петроградского гарнизона о готовности подчиняться Временному правительству лишь «постольку, поскольку» его политика учитывала интересы простых рабочих, крестьян и солдат.

Среди членов Временного правительства не было ни рабочих, ни крестьян. В состав правительства входил лишь один социалист — Керенский. По мнению членов правительства, Петроградский совет поставил под сомнение легитимность государства, как выразился Милюков. Этой точке зрения вторили многие мемуаристы и историки, внимание которых было сосредоточено на изучении революционной политики. Двоевластие способствовало политической поляризации в стране. Вместе с тем оно было революционной разновидностью парламентского правления. Разные формы власти в ней были институционализированы в двух разных центрах. По сути, выражение «постольку, поскольку», использовавшееся в резолюции Петроградского гарнизона, означало подотчетность министров выбранному народом собранию: Временного правительства — Петроградскому совету. Без поддержки со стороны Петросовета министры Временного правительства лишались возможности управлять страной. Выраженное в том или ином виде «недоверие» со стороны советов влекло за собой необходимость изменения состава правительства. Таким образом, легитимность Временного правительства ставилась в зависимость от его способности эффективно работать на благо народа. После Февральской революции это было непростой задачей.

В ситуации, сложившейся в России после февраля 1917 года, большевики с самого начала имели значительное преимущество. Их трактовка Большого сюжета предусматривала народную революцию во главе с пролетариатом — авангардом народа, разбиравшимся в исторических процессах. Ленин и его сторонники, решительно выступавшие против империалистической войны и неустанно нападавшие на социал-демократов, сотрудничавших с «капиталистами» и «буржуазией», на которых большевики возлагали прямую вину за бедствия войны, находились в выгодной позиции для того, чтобы задействовать силу, заложенную в самом восстании. Если либеральные демократы и социалисты усматривали в народной нужде и тревоге лишь анархический потенциал, то в глазах Ленина угроза голода и, в первую очередь, потери, вызванные войной, открывали перед ним и его партией широкие возможности. То, что голодные бунты быстро переросли в общегородское восстание, которое так же быстро вылилось в вооруженный мятеж и революцию, показывало, что он и его сторонники могут ускорить ход истории и наступление будущего, каким они его себе представляли, если им удастся обуздать эмоциональную энергию толпы и увязать ее с вооруженной физической силой, а потенциал этой связки уже продемонстрировало выступление Петроградского гарнизона во время Февральского восстания. Перед Лениным не стояли вопросы легитимности власти, его не занимали вопросы дефицита и потерь. Большевики занялись решением этих проблем лишь после того, как Ленин и его партия захватили остатки власти в стране и в октябре 1917 года объявили себя исторически легитимным правительством.