После Февральской революции большое значение для власти и общества в России приобрела еще одна проблема — вопрос социальной идентичности, связанный с тем, как доступ к товарам первой необходимости и другим дефицитным ресурсам обострял осознание человеком своего места в российской социальной иерархии и диктовал ему позитивную или негативную оценку своего относительного благосостояния. Исследователи революции утверждают, что коалиция антагонистических социальных групп представляет собой обычный, хотя и нестабильный элемент восстаний и стремительных социально-экономических и политических изменений. Для описания того, как в последние годы существования царского режима углублялся раскол между собственническими элитами, с одной стороны, и рабочими и крестьянами, с другой стороны, и происходило их отдаление друг от друга, и без того чреватое проблемами в плане долгосрочной социальной и политической стабильности в стране, широко используется концепция социальной поляризации.

В Российской империи социальные идентичности всегда несли в себе политический смысл. Быть женщиной означало подчинение мужчинам. Быть рабочим или крестьянином обычно означало почти полное подчинение фабрикантам, помещикам и государству. Этнические меньшинства в России маргинализировались, что часто приводило к борьбе за политическую автономию или независимость на окраинах империи. При том что очевидной мишенью Февральской революции являлось царское государство и его должностные лица и при том что формальное крушение царской власти открывало возможности для демократизации государства, антагонизм, проистекавший из того, что индивидуумы и группы по-разному воспринимали и идентифицировали себя, порождал скрытые социальные течения, пронизывавшие революцию.

Таким образом, существенным аспектом Февральской революции было то, каким образом сами социальные идентичности обострялись в те дни, усваиваясь не только в смысле своих социокультурных атрибутов и социально-экономических позиций, но и посредством опыта как такового. Как справедливо заметила немецкий философ-марксист Роза Люксембург, сам акт участия в забастовке порождает «умственный осадок», благодаря чему само это событие становится незабываемым опытом как в индивидуальном, так и в коллективном плане[750]. Помимо того что в Петрограде о социальном положении человека в рамках царского строя говорило то, входил ли он в число тысяч демонстрантов на Невском проспекте, само участие в демонстрациях делало частью собственно идентичности и социальной позиции мощь дальнейших коллективных действий, опирающихся на эту идентичность, а не на какие-либо высшие принципы и цели. У тех, кто видел, как «их» Невский проспект был захвачен «сбродом», это зрелище почти наверняка обостряло чувство принадлежности к осажденной социальной элите, даже если это чувство было единственным, что их объединяло.

Поэтому заметим, что сущность власти в России и до, и после февраля 1917 года отнюдь не сводилась к набору формальных политических институтов. Как утверждал французский философ-марксист Никос Пуланзас, обычное концептуальное различие между государством и обществом заслоняет от нас исторически сложившуюся структуру реальных государств[751]. Самодержавная власть в Российской империи была встроена в систему самовоспроизводящихся и культурно узаконенных социальных и культурных отношений, воплощавших свои собственные формы власти и контроля в конкретных социальных рамках и четко определенных социально-политических границах. В деревне плотные социальные и культурные связи, пронизывавшие сельские общины, сами по себе являлись ключевым центром власти и социального контроля, структурируя отношения с царскими чиновниками и союзными им помещиками в той же самой степени, что и государственная политика, формально закрепленная в законах. В российских промышленных центрах доступ к продуктам питания и жилью, возможности в плане досуга и, в первую очередь, контроль над трудовыми процессами и над чувством собственного достоинства индивидуума в пределах заводских стен отражали власть социальных иерархий, также воспроизводя власть формальных политических институтов.

Таким образом, валоризация конкретных социальных идентичностей в ходе восстания и мятежа представляла собой лобовую атаку на многочисленные формы власти, которыми обладали находившиеся по другую сторону социальной и риторически выстроенной баррикады. Поначалу не было даже ясно, распространяется ли декларация о правах, провозглашенная правительством, на женщин. Князь Г. Е. Львов, министр-председатель Временного правительства, публично заявил, что распространяется, но это заявление вызвало скептическую реакцию. Огромная женская демонстрация к 19 марта 1917 года добилась от правительства подтверждения того, что женщины получили избирательное право и равные с мужчинами гражданские права. Вскоре после этого в Москве состоялся Всероссийский съезд женщин[752]. Если такие понятия, как «рабочий», «крестьянин», «помещик» или «собственник завода», определяли место данного человека в производственном процессе с классовой точки зрения, а принадлежность к «женщинам» означала особую обремененность, проявлявшуюся во многих аспектах, то под «буржуазией» и «капиталистами» понимали тех, кто обладал неограниченным доступом к необходимым товарам, если не к откровенной роскоши, чьим первородным грехом было богатство в пору всеобщей нужды и чьи практики и принципы преумножали несправедливости, порожденные дефицитом и социальным неравенством. Вполне устоявшиеся социальные идентичности революция наделила новым мощным политическим смыслом.

Наиболее важным отражением этого было совершенно иное — по сравнению с русскими либералами — понимание демократии как таковой вождями Петроградского совета, обнародованное ими еще 28 февраля 1917 года в «„Известиях“ революционной недели». В лингвистическом плане слово «демократия» стало «плавающим означающим». Оно превратилось из описания политических институтов и процессов в обозначение широкой общественной формации, под которой имелось в виду не что иное, как «народ». Как утверждала газета Петросовета, демократия должна поддержать реализацию гражданских свобод и упразднение всех ограничений, связанных с национальной принадлежностью. Вожди Петросовета были готовы сотрудничать с новым правительством при решении важнейших актуальных проблем. Они направили своих представителей в специальные комитеты, созданные в Петрограде для борьбы с проблемой снабжения, сбоями на транспорте и, в первую очередь, дефицитом продовольствия. Кроме того, они согласились принять участие в работе Трудового отдела при Министерстве торговли и промышленности во главе с А. И. Коноваловым[753].

Однако из того, что руководство Петросовета понимало под «демократией» конкретную социальную категорию — рабочих, крестьян и солдат, — однозначно вытекало, что «демократический» режим выражает конкретные интересы тех, на кого распространяется соответствующая социальная идентификация. Рабочих, крестьян и солдат — которые и представляли собой «демократию» — следовало поддерживать в их противостоянии с привилегированными помещиками, промышленниками и средними слоями общества — «буржуазией», как они назывались согласно идеологической редукции, приравнивавшей друг к другу традиционно господствовавшие в России сословия. В соответствии с историческим воображением социал-демократов такое наделение привилегиями было необходимо для успешного продвижения России к социал-демократическому будущему, которое отныне ускорялось благодаря свержению царизма и построению буржуазного строя, призванного стать очередной главой социал-демократического Большого сюжета. Если многие либералы считали революцию совершенно оправданной с точки зрения обеспечения всеобщих гражданских прав, то, соответственно, валоризация «демократии» как социальной формации была сопряжена с неявной демонизацией не принадлежащих к ней эксплуататоров: буржуазии и капиталистов. Короче говоря, февраль принес с собой угрозу появления новой сферы потенциальных потерь, далеко превосходившей потери на поле боя. Граждане революционного российского государства с самого начала не были созданы равными.