Как сейчас, спустя сто с лишним лет, нам следует понимать Февральскую революцию? Как будет показано далее в этой главе, вовсе не так, как она подается в каждом из главных Больших сюжетов. С точки зрения либералов, события февраля 1917 года нужно понимать как удивительно хорошо организованную смену власти. Она произошла благодаря массовым демонстрациям, которые царское правительство не смогло вовремя подавить. Февральская революция открывала перед либералами возможность того, что им удастся одержать победу в войне и направить Россию на путь прогрессивной исторической модернизации. С точки зрения умеренных социал-демократов, февральские события были порождены массовыми социальными протестами. Они давали людям историческую возможность построить такой политический режим, который был бы способен решить задачу установления в России всеобщего равенства с помощью социал-демократических идей, в основе которых лежали обещания Французской революции 1789 года. Ленин и его сторонники характеризовали Февральскую революцию как массовое восстание эксплуатируемых и достаточно сознательных промышленных рабочих во главе с членами большевистской партии и сочувствующими им людьми. По мнению большевиков, революция давала шанс на быстрое и решительное насаждение в России исторически предопределенного социалистического строя. После того как 23 февраля 1917 года женщины вновь вышли на демонстрации, протестуя против нехватки продовольствия, либералы и умеренные социалисты задумались о проведении в России демократической перестройки государственной власти, а радикальные социалисты ленинского толка — о захвате власти. Протестное движение в стране нарастало. Николай II подписал указ о роспуске Государственной думы. Он не хотел, чтобы парламент стал центром политического мятежа в стране. Думские лидеры сознательно пошли на конфликт и организовали заговор, чтобы отстранить царя от власти. Подробно события февраля 1917 года изложены в работах американского историка Цуёси Хасегавы, профессора Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, и советского историка Э. Н. Бурджалова, профессора Московского государственного педагогического института, которому приходилось работать в условиях сильного политического давления[720].

У революционного процесса, начавшегося 23 февраля, не было ничего общего с конституционной законностью, ценностями либеральной демократии или социал-демократии или с предначертанным историческим будущим России. Петроградские протесты, спровоцированные нехваткой продовольствия, были продолжением тех волнений, которые несколькими неделями ранее сопровождали открытие думской сессии. В конце января 1917 года, вскоре после того как «Биржевые ведомости» напечатали статью, превозносившую «общественное сознание» и призывавшую еще активнее привлекать такие общественные организации, как ВПК, к борьбе с кризисом в России, полиция арестовала почти всю Рабочую группу Петроградского комитета. Среди арестованных был и руководитель группы К. А. Гвоздев, публично предупреждавший об угрозе дезорганизации рабочего движения и о «провокаторах», которые «разделяют и ослабляют» рабочих[721]. Рабочие группы в Петрограде и других городах уже многие месяцы подвергались преследованиям со стороны полиции. Аресты прошли также в Самаре и Ростове. В Москве стали обычным делом полицейские налеты. Эти аресты представляли собой вопиющее политическое безрассудство. Они возмутили ряд общественных фигур, думских руководителей и многих рабочих[722].

Формальной причиной для арестов послужило то, что именно петроградская Рабочая группа занималась подготовкой массовой демонстрации, приуроченной к открытию думской сессии в феврале. Несмотря на аресты, в день открытия Думы, согласно донесениям, на улицы города все же вышло около 80 тыс. мужчин и женщин, работавших на более чем 50 предприятиях. Примечательно, что многие демонстранты из Выборгского района, переходившие через Неву прямо напротив Зимнего дворца, направлялись со своими протестами не к Думе, заседавшей в Таврическом дворце, а на Невский проспект — в самое сердце города, место, где бился пульс Российской империи. В качестве пролога к грядущим событиям эта главная артерия имперской и «буржуазной» России с ее дорогими магазинами и роскошными отелями была физически и демонстративно оккупирована, пусть даже всего на один день.

Новая мощная вспышка протестов произошла 23 февраля, в Международный женский день. К замерзшим и озлобленным женщинам, простаивавшим долгие часы в очередях у продуктовых лавок, присоединились и другие люди, встревоженные нехваткой продовольствия, включая воинственных путиловских рабочих, изгнанных со своего завода за попытку бастовать. Размах протестов нарастал. Главные события снова разворачивались на Невском проспекте. 24 февраля 1917 года «уличное движение» разлилось «по Петербургу все шире», как выразился экономист и умеренный социал-демократ Н. Н. Суханов[723]. На Невском проспекте собралось около 175 тыс. человек. Они протестовали против дефицита («Дайте хлеба!») и войны с ее потерями («Мир!», «Долой войну!»). Многие из них снова пересекали Неву у Зимнего дворца, держа в руках транспаранты. Кроме того, они требовали смены власти в стране («Долой самодержавие!»). По донесениям полиции, с 23 февраля по 2 марта 1917 года в протестах участвовало около 400 тыс. мужчин и женщин, работавших более чем на 900 предприятиях. Это было практически все пролетарское население столицы.

Немногие события в современной истории были описаны более тщательно, чем крушение царского режима — «пять дней, которые потрясли мир», как выразилась Лора Энгельштейн, американский историк[724]. Сохранилось даже множество свидетельств о том, какие звуки раздавались и какие запахи ощущались на улицах Петрограда[725]. Вплоть до 26 февраля то, что происходило в Петрограде, представляло собой массовое народное восстание. Вторя событиям 1905 года, оно порождало надежду на политическую реформу, но его главным движителем были озлобление и тревога, вызванные нехваткой продовольствия, низкими зарплатами, не компенсировавшими рост цен, невыносимыми условиями и режимом работы. Напряжение увеличивало и то, что касалось преимущественно прав и свобод женщин, деградации их личности из-за приставаний со стороны похотливых цеховых мастеров, многочисленных обременительных обязанностей по дому и по работе, убивавших энергию, чувство собственного достоинства и волю. Первые «голодные бунты», разразившиеся 23 февраля, были действительно спровоцированы дефицитом и продовольственными рисками, но в дальнейшем источниками протестов стали общее неблагополучие жизни и задавленность, не в последнюю очередь проистекавшие из реалий и тревог войны с ее потерями, которым не было видно конца[726].

Протестующие женщины находились в самом центре восстания — с того момента, когда оно зародилось в хлебных очередях, и до мобилизации людей на массовые протесты, когда женщины с большой ткацкой фабрики в Выборгском районе двинулись по Сампсониевскому проспекту, призывая на помощь своих товарищей-металлистов. Многие из них уже вышли на улицу. Других не нужно было долго упрашивать. Многие из этих женщин потеряли мужей, сыновей или братьев. Их личные переживания не проявлялись прямо во время демонстраций. Но почти наверняка они были мощным элементом, скрывавшимся за их возгласами протеста и плакатами с требованиями положить конец войне. Можно также предположить, что в их рядах находилось много вчерашних крестьянок, прибывших в город, чтобы занять места мужчин, призванных в армию или отправленных на фронт в порядке наказания. Переселяясь в город, они в большинстве своем также испытывали чувство обездоленности и социальных утрат, поскольку вынуждены были расстаться с родными местами и оказывались в суровом городском окружении, испытывая одиночество и часто попадая в зависимость от развращенного фабричного начальства. Также не исключено, что они с бо́льшим успехом, чем мужчины, поднимали людей на борьбу, внушая чувство вины тем, кто держался в стороне.

Улицы Петрограда «забурлили», как выразился Н. Н. Суханов, очевидец тех событий. Город наводнили мужчины и женщины со всех главных петроградских заводов. Кое-где их разгоняли казаки и конные полицейские, впрочем, «без особого рвения», согласно тому же Суханову[727]. Восстание не утихало и в течение двух следующих дней, которые были неполными рабочими днями, и даже расклеенные по всему городу предупреждения военного коменданта Петрограда генерала С. С. Хабалова о том, что он не потерпит новых протестов, не возымели действия. На улицы были выведены солдаты гарнизона и казаки. Были разведены мосты. Некоторые части открывали огонь. Невский проспект был усеян ранеными и убитыми. Жестокая война добралась до самого сердца столицы. Похоже было, что с восстанием удастся справиться[728].

Народные восстания в силу самой своей природы создают историкам особые трудности. Лозунги, фигурирующие на плакатах и транспарантах, нередко дают представление об их целях и задачах. Но точно так же как и в случае солдатских писем, природа и интенсивность эмоций, скрывающихся за этими движениями, с трудом поддаются оценке. При том что историки полагаются главным образом на документальные свидетельства, за антивоенными протестами можно с достаточными на то основаниями увидеть озлобленность и даже горе. В то же время источником насилия, порой сопровождающего протесты, могут также служить психология и наклонности людей, которые невозможно отразить в документах, или даже конкретные институциональные или групповые культуры[729]. Тревогу и страх, требующие выражения, все же можно связать с реальными или ожидаемыми угрозами и опасностями.

Таким образом, восстание представляет собой мощное выражение эмоций, а также социальный протест против конкретных обстоятельств и лишений. То, против чего выступают восставшие, во многих случаях тоже проще сформулировать, чем то, что им нужно. Как справедливо заметила философ Джудит Батлер, для того, чтобы восстать, не требуется больших умственных усилий. «Вовсе не обязательно, — утверждала она, — чтобы все читали Карла Маркса… Все, что нужно, — ощущение существования при конкретном режиме, либо политическом, либо экономическом, сопряженного с невыносимыми страданиями, и понимание того, что с этим нельзя мириться. Причем все это должно быть справедливо не только в отношении одного конкретного лица, но и других, занимающих аналогичное место, в рамках властных отношений»[730].

А потому вопрос о том, участвовали ли в февральском восстании сторонники большевиков, мало что добавляет к нашим представлениям. Кроме того, для анализа ситуации нам ничего не дает и суждение о том, было ли это хорошо или, наоборот, плохо. Как полагает немецкий историк Ян Плампер, профессор Лимерикского университета, вопрос заключается в том, каким образом оценивается эмоциональная подоплека восстания — в позитивном или в негативном ключе[731]. В глазах тех, кто вышел на улицы, тех, чья ярость и пыл, стоявшие за их протестом, были явственно связаны со всевозможными лишениями, вызванными дефицитом и потерями, восстание было позитивным событием, рискованной и отважной попыткой удовлетворить очевидные потребности и отплатить за очевидные обиды. Стремление к защищенности сочеталось с менее четко определенными потребностями, желаниями и ожиданиями, отражавшими то, что немецкий философ и социолог Эрнст Блох называл «принципом надежды»[732]. Эти надежды передавал лозунг «Так дальше жить нельзя!». Такие историки, как Ричард Пайпс, осуждают февральское восстание, указывая, что оно было «пронизано той своеобразной русской атмосферой абстрактного, бесцельного насилия — стремления бить и крушить, — для которого в русском языке есть слова „погром“ и „разгром“»[733]. Для встревоженных общественных деятелей и политических лидеров, наблюдавших за событиями из окон офиса Центрального военно-промышленного комитета на Литейном, 46, или из близлежащего Таврического дворца, в котором заседала Дума, идеи «свободы», «воли» и «демократии» представали в качестве ярлыков, способных принимать самые разные смыслы, тем или иным образом соотносящиеся с личными и коллективными желаниями и чувствами, а также с возможностями, открывающимися перед Россией в долгосрочном плане. Причем эти деятели проецировали собственные надежды на вспышку коллективных эмоций и тревог в попытке воплотить в жизнь более широкие смыслы восстания.

Имея в виду эту, как и другие перспективы, мы должны учесть в нашем анализе еще один ключевой эмоциональный аспект данного момента: страх того, что демонстрации будут жестоко разогнаны. Как нередко случалось в памяти народа, тот, кто шел против властей, навлекал большой риск и на себя, и на своих близких, и на свою общину. 25 и 26 февраля 1917 года было вполне вероятно, что казаки, получившие приказ помочь полиции, выполнят его. Грабежи и погромы, широко освещавшиеся в газетах, в верхних эшелонах власти воспринимались многими как знак того, что бунт пошел вразнос. Никому не нужно было напоминать, что в 1905 году для подавления восстания в главном промышленном районе Москвы войска использовали артиллерию. Многие из арестованных мужчин могли быть посланы на фронт. Кроме того, и мужчин и женщин могли обвинить в участии в беспорядках.

27 февраля 1917 года Суханов назвал «незабываемым» днем. В тот день была уничтожена, по крайней мере в Петрограде, монополия царского режима на силовое принуждение, монополия, составлявшая основу притязаний на легитимность. Рабочие захватили оружие на Петроградском патронном заводе, войска отказались стрелять в демонстрантов, а многие солдаты гарнизона покинули свои казармы и стали брататься с протестующими. Разумеется, все понимали, что для подавления протестов в Петрограде могут быть использованы войска, находящиеся вне города. В армейской ставке планировали отправить солдат в столицу. Поэтому перед протестующими на улицах города и перед думскими депутатами в Таврическом дворце встала задача смены режима. Для них это был единственный способ избежать кровавых репрессий, без которых, несомненно, не обошлось бы подавление восстания. Так восстание и превратилось в вооруженный мятеж.

Здесь мы подходим к критическому моменту, когда события на Невском проспекте пересеклись с тем, что происходило в стенах Думы. 24 и 25 февраля, пока восстание разрасталось, думские вожди занимались в первую очередь вопросом нехватки продовольствия. Ему же уделяли основное внимание петроградские газеты. Чтобы успокоить людей, генерал-губернатор С. С. Хабалов выступил с заявлением о том, что пекарни в Петрограде работают в штатном режиме и недостатка хлеба в городских лавках не наблюдается. Однако думские депутаты усомнились в правдивости его заявления. Председатель Государственной думы М. В. Родзянко объехал город: сперва в одиночку, а затем с министром земледелия А. А. Риттихом. Затем они оба встретились с главой правительства Н. Д. Голицыным, который 24 февраля собрал заседание Совета министров, продолжавшееся до четырех часов ночи[734]. Чтобы решить продовольственную проблему в Петрограде и успокоить горожан, в Мариинском дворце состоялось специальное совещание. Его участники единогласно высказались за передачу снабжения города продовольствием под контроль петроградской городской думы. 25 февраля 1917 года в газете Милюкова «Речь» была опубликована передовица, в которой кадеты заявили, что будущие поставки продовольствия для страны не менее важны, чем уровень сегодняшних поставок. Правительству необходимо не идти вслед за событиями, разбираясь с их последствиями, а готовиться к решению грядущих проблем, обращая внимание на их причины. Оно должно дать людям уверенность в том, что «все меры будут приняты для облегчения создавшегося тяжелого положения». Ситуация в стране изменится, если у людей будет уверенность в завтрашнем дне[735].

Ранним утром следующего дня Родзянко отправил Николаю II в армейскую ставку телеграмму. Он сообщил царю, что столица империи находится в хаосе, и просил отправить в отставку главу правительства. После гибели демонстрантов некоторые политики стали требовать отставки всего кабинета. В ответ Николай II, ненавидевший Родзянко, распустил Думу, не желая, чтобы она стала центром сопротивления. После того как солдаты снова отказались стрелять по демонстрантам, Родзянко проигнорировал царский указ, подобно тому как он поступил летом 1915 года. Был сформирован временный думский комитет для восстановления порядка в столице и налаживания контактов с общественными организациями и учреждениями. Этот комитет во главе с Родзянко включал видных думских социалистов Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенского, а также кадета П. Н. Милюкова и прогрессиста А. И. Коновалова, московского промышленника (и одаренного пианиста), который вскоре вступил в Кадетскую партию. Члены комитета потребовали от Николая II заменить министров в правительстве ответственными людьми, чего добивался Прогрессивный блок. Их список был уже давно составлен. В нем числились Коновалов, Милюков, Родзянко и Шингарев. К тому моменту еще можно было надеяться, что царь все-таки назначит новое правительство, состоящее из авторитетных думских деятелей.

Разумеется, этого не случилось. 27 февраля 1917 года, когда гарнизонные войска и казаки отказались стрелять по толпе, события в Таврическом дворце приняли совершенно иной оборот. Накануне вечером группа социалистов, включая большевиков, собравшаяся на квартире у А. Ф. Керенского на соседней Тверской улице, приняла стратегическое решение о создании Совета рабочих депутатов, по примеру 1905 года. Утром 27 февраля члены Рабочей группы ЦВПК были освобождены из тюрьмы, после чего они прибыли в Таврический дворец. Собравшись в крыле здания, противоположном тому, в котором заседал Временный комитет Думы, они вместе с лидером меньшевиков Чхеидзе и другими социалистами сформировали временный исполнительный комитет (исполком) Совета. В качестве одного из своих первых шагов эта группа поручила В. Г. Громану организовать комиссию по снабжению продовольствием. В другом крыле здания то же самое сделал Временный комитет Думы. Громан выступил с призывом организовать сбор продуктов питания и учредил пункт раздачи в самом Таврическом дворце.

Между тем на улицах Петрограда стали распространять первые номера «„Известий“ революционной недели» и «Известий Комитета петроградских журналистов». В них объявлялось, что первое заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов (Петросовета) начнется в семь часов вечера. Ко «всем перешедшим на сторону народа» был обращен призыв немедленно выбрать своих депутатов — по одному человеку от каждой роты гарнизона и по одному — от каждой тысячи заводских рабочих. К середине дня депутаты начали стекаться в Таврический дворец. Некоторых рабочих и солдат туда явно влекла надежда на получение продовольственных пайков[736].

К концу дня Таврический центр превратился в логистический и командный центр мятежа. Генерал Хабалов был арестован вместе с другими офицерами и царскими чиновниками. Генерал П. Г. Курлов, начальник корпуса жандармов, задержанный у себя на квартире после бессонной ночи и в окружении враждебно настроенной толпы доставленный в кабинет, самовольно занятый Керенским, вспоминал, что увидел в Таврическом дворце «сплошное море народа: рабочие, женщины перемешивались с солдатами и юнкерами военных училищ, среди которых я с грустью увидел и юнкеров Николаевского кавалерийского училища»[737]. Между тем Милюков и другие политики в сопровождении гвардейских офицеров отправились по гарнизонным казармам: они призывали войска поддержать новую власть.

Ранним вечером 27 февраля крыло Таврического дворца, занятое Петроградским советом, было забито людьми. Председателем Исполнительного комитета Петросовета был избран меньшевик Чхеидзе. Товарищами председателя стали эсер Керенский и меньшевик М. И. Скобелев. В своем первом официальном заявлении Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов объявил своей первоочередной задачей «организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России». Петросовет призвал жителей столицы сплотиться вокруг него, создавать районные советы и брать в свои руки местное самоуправление. Важной и неотложной задачей для Петросовета было решение продовольственной проблемы. Громан предупреждал, что если к обеспечению снабжения города не будут привлечены войска, его ждет ужасный голод[738]. Не менее важным было и создание военной комиссии. По всему Петрограду были организованы пункты мобилизации рабочих и солдат на защиту революции от царских войск, идущих на город[739].

В ситуации, когда мятеж не удалось подавить, солдаты и офицеры отказывались подчиняться приказам, исходящим из-за пределов города, а руководство Думы проигнорировало указ царя о ее роспуске. Николай II наконец дал согласие на назначение кабинета, предложенного Думой. Следующим судьбоносным шагом стало решение царя отречься от престола. Сперва он передал власть своему сыну Алексею, а затем отрекся от власти и от имени сына, передав ее младшему брату Михаилу Александровичу. К этому его призывал собственный штаб. Николая II убеждали, что без такого патриотичного поступка будет невозможно выиграть войну. После отречения царя за назначение нового правительства стал отвечать Временный комитет Государственной думы. Он без проволочек занялся этим в сотрудничестве с руководством совета, связь с которым осуществлялась через Чхеидзе и Керенского[740]. Некоторые члены нового правительства, в первую очередь Милюков, надеялись, что этот революционный шаг в ближайшее время будет санкционирован преемником Николая II, который формально узаконит эту передачу власти. А следовательно, царское самодержавие превратится в законную конституционную монархию, поддерживаемую всеми слоями общества. Между тем Милюков и другие члены Временного комитета готовились к штурму города верными царю войсками. Когда их движение удалось остановить вооруженным железнодорожникам и военным гарнизонам других крупных городов, поддержавших восстание, великий князь Михаил Александрович отказался от короны, вопреки желанию Николая II. Мятеж обернулся революцией.