Весной 1916 года председатель Совета министров Б. В. Штюрмер и многие высокопоставленные царские чиновники полагали, что нехватка продовольствия и других товаров непосредственно связана с нехваткой рабочей силы, особенно в обширной прифронтовой зоне. Когда армия стала требовать от Штюрмера по примеру Германии принудительно зачислить десятки тысяч рабочих в трудовые дружины, председатель Совета министров решил привлечь к несению трудовой повинности беженцев и представителей таких групп населения, как российские мусульмане, большею частью освобожденные от воинского призыва из опасений, что на них нельзя будет положиться, если им придется воевать против единоверцев-турок[622]. К январю 1916 года под надзором Министерства внутренних дел к сельскохозяйственным работам уже было привлечено около 246 тыс. военнопленных. 66 тыс. работало на железных дорогах и почти 140 тыс. трудилось на различных предприятиях под надзором Министерства торговли и промышленности. Во многих местах их присутствие еще сильнее растревожило и без того взбудораженную деревенскую жизнь. Многие потерявшие своих родных и близких возмущались тем, что этих «немецких тварей» еще и кормят, хотя в стране не хватает еды[623]. В первые дни Брусиловского прорыва Штюрмер уполномочил Военное министерство реквизировать требовавшихся ему рабочих, отказавшись от своей прежней готовности дожидаться одобрения от Думы. После этого Военное министерство, Министерство путей сообщения, Министерство земледелия, Министерство торговли и промышленности потребовали передать им как можно больше военнопленных для удовлетворения потребностей в рабочей силе. Численность пленных, направленных на работы в деревню, выросла до 550 тыс. человек, но ситуация все равно считалась напряженной. Тогда Совет министров на своих тайных заседаниях распространил это начинание на «народности и племена», не подлежащие воинскому призыву, — то есть на многочисленных российских мусульман и инородцев Средней Азии[624].

Первая мировая война обострила межнациональные отношения в Российской империи. Благодаря этнографу и публицисту С. А. Рапопорту (С. А. Ан-скому) широкую огласку получили сведения о преследовании евреев в Восточной Польше и в Галиции в 1914–1915 годах[625]. На основе архивных материалов историки Эрик Лор, В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева показали, к каким гуманитарным последствиям приводили этнически окрашенные понятия «нации» и «патриотизма», особенно в применении к тем, кого считали врагами: к евреям и немцам на Западных окраинах Российской империи[626]. Насилие со стороны солдат по отношению к немцам и евреям подпитывалось как тяготами армейской жизни, так и врожденным антисемитизмом русского военного командования и русским национал-шовинизмом в прифронтовой зоне. Этнические конфликты заметно обострились после оккупации украинских и еврейских территорий Галиции и нападений на имения и предприятия русских немцев. По мнению американского историка Эрика Лора, под воздействием войны Россия отошла от понимания империи как мультиэтнического образования, в большей мере проникнувшись осознанием себя как национальной русской державы, присущим как территориальному, так и националистическому пониманию государства[627].

К весне 1916 года в Туркестане уже ходили слухи о возможном распространении воинской повинности на мусульман. Они основывались на информации о больших потерях русской армии на фронтах войны. Слухи порождали, согласно одному донесению, сильное «возбуждение» среди «туземцев»[628]. Лично побывав в регионе, А. Ф. Керенский направил в Военное министерство секретное донесение. Он утверждал, что местные должностные лица злоупотребляли своими полномочиями и без каких-либо официальных указаний стали насильственно вербовать «туземцев», разрушая мирное течение жизни в прежде лояльных регионах[629]. В начале июля 1916 года муллы в Бухаре и других местах внушали правоверным мусульманам, что императорские власти призывают их в армию, чтобы отправить воевать с единоверцами-турками, и что лучше погибнуть дома, сражаясь с русскими, чем умирать на чужбине, сражаясь против таких же мусульман. Вскоре после этого в Петроград начали поступать донесения о том, что русские войска открыли огонь по протестующим мусульманам в Ташкенте, Андижане и Сыр-Дарьинской области. Число жертв было неизвестно, в отличие от воздействия этих событий на местные настроения. Сообщалось, что лидеры местных общин втайне ведут пропаганду панисламских идей, собирают средства для турецкой армии, делают запасы товаров и денег для подготовки к всеобщей забастовке и готовятся к гражданской войне[630].

Слухи, демонстрации и вооруженные столкновения в Средней Азии постоянно увеличивались. Как утверждал Керенский, приказы, отданные 15 сентября 1916 года, могли способствовать полному разрушению местной экономики, снабжавшей армию и страну скотом, хлебом и хлопком[631]. Мусульмане, работавшие на Ташкентской железной дороге, разбежались по аулам, из-за чего на всей линии сложилось тревожное положение. По всему региону местные жители разрушали мосты и резали телеграфные провода. В официальном донесении ситуация описывалась как «весьма серьезная»[632].

Ситуация в регионе действительно была критической. Распространение воинской повинности на мусульман усиливало межэтнические конфликты в регионе. Кроме того, оно могло помешать сбору урожая. В середине июля 1916 года во всем регионе было объявлено военное положение. Местные войска были подчинены переведенному с Западного фронта генералу А. Н. Куропаткину, военному министру в 1898–1904 годах. К концу июля в Киргизии уже разгорелось восстание. Русские поселения подвергались нападениям, их жителей уводили в степь. Крупные отряды повстанцев орудовали по всему региону, особенно часто — вдоль железных дорог. Они угрожали разгромить русские поселки и вырезать население. Они травили хлеба и угоняли скот[633]. Генералу Куропаткину пришлось применить серьезную силу, чтобы восстановить спокойствие в регионе.

Русские военные репрессии впечатляли своим размахом. Уличенные в нападениях на русских без разбора приговаривались к смерти, тюрьме или каторге. В то же время вербовка мусульман в рабочие дружины шла безостановочно. К концу года в них было насильно завербовано около 250 тыс. человек. Были сожжены десятки сельских поселений, конфискованы десятки тысяч голов скота. В ходе межэтнических столкновений в регионе погибло около 90 тыс. русских и мусульман[634]. 300 тыс. человек бежало из Средней Азии в западные районы Китая и Монголии, спасаясь от российских войск, которые «огнем и мечом» опустошали степь, превращая ее в пустыню[635].

С одной стороны, восстание в Средней Азии в 1916 году было яркой иллюстрацией тех угроз существованию империи, которые влекла за собой Первая мировая война. С другой стороны, в России оно к тому же напомнило о рисках, сопровождавших насильственный призыв недовольных мирных жителей в рабочие дружины, и о центробежных силах, порождаемых расширением полномочий местных властей. Особое совещание по обороне было завалено жалобами по поводу мобилизации рабочей силы задолго до того, как эта практика была распространена на Среднюю Азию. Граф А. Н. Толстой, Виленский губернатор, объяснял, что в обширной прифронтовой зоне рабочие дружины становятся непосильной обузой для местного населения, которое и без того больше всех страдает от наплыва беженцев и иных последствий боевых действий. Новгородские власти называли меры по формированию рабочих дружин болезненными и тягостными для местных жителей. В Витебской, Полтавской и Псковской губерниях процесс создания дружин сопровождался разгулом коррупции, поскольку находились те, кто хотел откупиться от трудовой повинности. Многих крестьян все это выводило из себя. Продолжительность рабочего дня нередко превышала предписанные законом десять часов. Труд мобилизованных рабочих не оплачивался. Часто рабочие сами вынуждены были искать себе еду. Штрафы за дезертирство и временные отлучки из дружин были непомерными. В середине августа 1916 года Лифляндский губернатор заявил о необходимости освободить от трудовой повинности домохозяйства с единственным кормильцем. Он призвал давать от нее отсрочку на время сбора урожая и не увозить насильно завербованных более чем на 40 верст (44 км) от места жительства. В Витебске и Пскове вопросы скверного управления рабочими дружинами и сопутствующей коррупции обсуждались на заседаниях, созванных местными губернаторами. В откровенном донесении с Западного фронта утверждалось: «Среди населения добровольно желающих идти на военные работы вообще нет»[636]. Как мы увидим, большевики, воссоздавшие эту систему в 1920 году, столкнулись с точно такой же реакцией населения.