Причины дефицита и инфляции не были секретом. На январском совещании Союза городов выступил с докладом В. Г. Громан. Он заявил, что российский торговый аппарат утратил работоспособность. Доклад Громана вызвал многочисленные отклики. Членов Финансово-экономической комиссии Совета министров, в состав которой входил С. Ю. Витте (который вскоре умер), а также министры П. Л. Барк, И. Л. Горемыкин и А. В. Кривошеин, беспокоило, что российские коммерческие системы оказались непригодными в условиях войны и не в состоянии обеспечить послевоенную перестройку[600]. Петроградская биржа была закрыта — в первую очередь, чтобы пресечь спекуляцию, — но эта мера только загнала торговлю финансовыми активами в сферу неконтролируемых частных трансакций при одновременном возникновении «лихорадочного интереса публики» к продаже ценных бумаг. С 1 августа по 15 декабря 1916 года акции девяти из четырнадцати наиболее привилегированных компаний, работающих на оборону, упали в цене, причем в некоторых случаях (заводы И. Г. Парвиайнена и Г. А. Лесснера) весьма резко[601]. С поправкой на инфляцию реальные убытки были еще выше. По утверждению газеты «Биржевые ведомости», русских инвесторов охватила «паника». Редакторы издания полагали, что должностные лица просто не понимают, что происходит[602]. Журналы «Экономическое обозрение» и «Промышленная Россия» подчеркивали вполне реальную угрозу продолжительного товарного голода. Вслед за Громаном они утверждали, что дело не в производстве, а в распределении.
К тому моменту линии разлома, связанные с мобилизацией российской экономики, в полной мере проявились не только в столицах, но и в глубинке. Военно-промышленным комитетам удавалось повысить объемы производства в привилегированных оборонных отраслях, однако непривилегированные секторы и предприятия пребывали в кризисе из-за нехватки сырья. Резко сократилась доступность орудий труда и товаров, в которых нуждалась деревня. За исключением продовольствия и топлива, перевозка товаров для гражданских рынков не являлась приоритетом для железных дорог, и положение с транспортом все больше ухудшалось по мере того, как росли военные потребности и усугублялся развал на железных дорогах. Крупнейшие рынки оставались в относительно привилегированном положении по сравнению с провинциальными городами. Несмотря на рост цен и нехватку товаров, многие крестьяне вполне могли лишиться важного стимула к товарному производству и продаже плодов своего труда, как указывал в «Экономическом обозрении» старый социал-демократ, меньшевик-оборонец Ф. А. Липкин-Череванин[603]. Позднее эта проблема стала основной для Временного правительства в 1917 году. Она диктовала устройство созданной большевиками после Октябрьской революции системы, которую В. И. Ленин называл военным коммунизмом.
Между тем официальная статистика отражала проблематичность сбора информации и по-прежнему только запутывала вопрос. В ноябрьских сводках говорилось о снижении валового объема урожая за 1916 год на 14,5 % по сравнению с 1915 годом. Однако утверждалось, что вычисленных резервов соли, ржи, пшеницы, нефти и других товаров первой необходимости может хватить для полного устранения дефицита[604]. Прямые налоги должны были обеспечить существенно более высокие поступления, чем в 1915 году. Объемы товарных перевозок на железных дорогах, некорректно вычисленные в рублях, выросли за первые шесть месяцев 1916 года[605]. Даже если эти цифры были точными, они порождали сомнительный оптимизм в тот момент, когда объем государственных краткосрочных кредитных обязательств достиг 7,5 млрд рублей и должен был вырасти еще сильнее. Собственно говоря, расходы на саму войну уже превысили 15 млрд руб., возможно, достигли 25 млрд[606]. В сентябрьском докладе комиссии Совета министров говорилось о «кризисе» в обращении бумажных денег, основанном на кредите, и о «стремительном сокращении» золотого запаса, служившего для них обеспечением. Среди прочего в докладе подчеркивалась необходимость получения дополнительной помощи от российских союзников, которой так и не добилась отправленная в Париж специальная делегация из числа депутатов Думы и прочих лиц[607]. Правительству явно требовались дополнительные ресурсы — по оценке министра финансов Барка, в размере до 12 млрд руб. Министерство финансов планировало учредить новую лотерею для сбора средств. Кроме того, Барк выпустил в обращение новые краткосрочные (10-летние) 5,5-процентные недорогие — номиналом в 50 и 100 руб. — государственные облигации на сумму в 3 млрд руб. в надежде снова изъять часть накоплений у широких слоев населения[608]. Но как указывали другие члены государственной Финансово-экономической комиссии, даже эти дополнительные меры не позволяли покрыть расходы на обслуживание разросшегося российского портфеля кратко- и долгосрочных займов[609]. Барк осознавал угрозу, сопряженную с эмиссией новых денег, но полагал, что у него нет выбора[610].
Даже полномочия, имевшиеся в Петрограде, этом средоточье власти, у Распорядительного комитета по железнодорожным перевозкам, не помогли ему остановить снижение объемов перевозок или пресечь рост числа паровозов и вагонов, отправляемых в ремонт. В планах, основанных на оценках количества имеющихся вагонов, фигурировали четкие цифры — например, в октябре для железных дорог, обеспечивавших Москву и шесть соседних губерний продовольствием, было выделено 20 887 вагонов, — но реальное число вагонов, пригодных для использования, было существенно ниже. Несмотря на суровые наказания, ключевой проблемой по-прежнему представлялась повальная коррупция. В начале октября во Владивостоке все так же находилось большое количество грузов «чрезвычайно важного и безотлагательного военного значения». Срочные просьбы предприятий о первоочередной погрузке требовавшихся им товаров отвергались как по «административным» причинам, так и из-за нехватки подвижного состава[611].
К осени 1916 года все это полностью расстраивало всякие попытки ввести твердые цены на местах при продолжении реквизиций продовольствия и резервов для армии. От этого страдала не только деревня, но и промышленность. Особые совещания и министерства, выступавшие за более строгий государственный контроль, в попытках решить эту проблему рассылали по стране все больше и больше уполномоченных. Однако это не могло исправить ситуацию. Сама возможность того, что очередные комиссары получат полномочия на установление твердых закупочных цен, только создавала дополнительный стимул для спекуляций[612]. 8 сентября 1916 года Особое совещание по продовольствию временно приостановило введение новых твердых цен на закупки хлеба для армии из-за возражений со стороны Военного министерства, опасавшегося, что эта мера свяжет руки агентам по заготовкам. В итоге в столицу полетели срочные телеграммы, сообщавшие о том, что хлеб не продают даже при 20-процентной надбавке к уже оговоренным ценам, поскольку «все» ожидают дальнейшего повышения закупочных цен, при том что «никакие надбавки к прежним твердым ценам, ни обещания расчета по будущим неизвестным ценам не дают никакого результата»[613]. В середине сентября «Биржевые ведомости» писали, что в центре страны «никто» не верит, что твердые цены будут установлены справедливо[614]. На местах высказывались мнения, что система реквизиций продовольствия для армии вообще не справляется со своей задачей[615].
8 октября в Петрограде была введена карточная торговля сахаром. Кроме того, в Воронеже и других местах начало действовать нормирование топлива и других товаров первой необходимости. В Нижнем Новгороде местная газета называла продовольственный кризис «злобой наших дней». «С каждым днем расстройство дает себя чувствовать все в более и более обостряющихся формах и грозит, наконец, вызвать потрясение всего народного организма». Представители земства на специальном совещании постановили выделить 5 млн руб. на борьбу с дефицитом, а затем установили лимиты на отпуск муки пекарням. Земская группа в ходе подготовки к более широкому внедрению нормирования провела перепись домовладельцев[616].
Впрочем, с самого начала проблема наличия товаров для их отпуска по карточкам вызывала даже у петроградского градоначальника опасения, что нормирование только породит новые проблемы, не решив старых[617]. В июле, когда в Саратове задумались о введении карточек на сахар, по городу поползли слухи, что эти карточки — хитроумная выдумка Антихриста, которая не позволит владельцам карточек покупать в городских магазинах другие важнейшие товары[618]. К тому же нормирование не обеспечивало контроля над ценами. В Иванове нормирование сахара сопровождалось требованиями принять самые строжайшие меры — «жестокие кары» — против «прожорливых мародеров», поднимающих цены на нормируемые товары, попирая «все святое, все человеческое»[619].
Несмотря на все это, к концу лета примерно в 34 губерниях кооперативами, городскими думами и прочими местными властями без санкции со стороны правительства были введены различные системы нормирования таких товаров, как сахар, мука и мясо. Участники сентябрьского регионального продовольственного совещания в Иванове признали сложность, если не невозможность контроля над ростом цен, но сочли, что нормирование и твердые цены на хлеб защищают всю сельскую Россию от свойственной рынкам «случайности». Для контроля над стоимостью жизни требовалось сосредоточение всех полномочий, относящихся к установлению цен, в одном ведомстве — «единовластие в борьбе с дороговизной». Между тем Министерство земледелия тонуло в сообщениях о «крайней необходимости» мер по обеспечению фронта продовольствием и фуражом. Система реквизиций полностью развалилась. Во многих местах крестьяне просто отказывались расставаться с продукцией своих хозяйств[620].
К октябрю Петроград уже не мог уклоняться от решения этой проблемы. Национальный герой России генерал А. А. Брусилов в срочной телеграмме пригрозил отдать своим командирам приказ отбирать все, что им нужно, у местных жителей без оглядки на цены, прописанные в контрактах, согласно которым по идее должны были производиться военные поставки. Его войска остались практически без нормального питания. И небольшая задержка в «регулярных поставках продовольствия в армию» могла привести к катастрофе[621].