Американский писатель Сэмюэль Хайнс в книге «Рассказ солдата» («The Soldiers’ Tale») утверждает, что восторженные рассказы были ключевым элементом военной мобилизации во всех современных конфликтах[574]. На протяжении всей Первой мировой войны и русские солдаты, и русские цензоры постоянно сталкивались с необходимостью придерживаться «правильной» точки зрения — той, что отражала и подкрепляла героический сюжет о стойких и лояльных подданных, которые готовы были отдать свою жизнь «за Царя и Отечество». Как отмечал один цензор, некоторые солдаты даже прощались с родными, не надеясь остаться в живых[575]. Во время Брусиловского прорыва донесения с поля боя подтверждали эту трактовку. Описывая события войны, британский военный наблюдатель генерал Альфред Нокс романтизировал стоическую выносливость русского солдата-крестьянина. Популярный иллюстрированный журнал «Нива» и другие издания восторженно писали о завоеванных территориях и плененных вражеских солдатах. Даже авторы современных исследований о Великой войне, вторя донесениям военных цензоров, утверждают, что на протяжении всех кровавых боев настроение русских бойцов оставалось хорошим. Норман Стоун, например, полагал, что наступление на фронте оказало «возбуждающее воздействие на русский боевой дух и, если верить русской разведке, убийственно сказалось на австрийцах»[576].

Солдатские письма, прошедшие цензуру, трудно использовать для воссоздания прошлого. Но при оценке того, что пришлось пережить армии во время Брусиловского прорыва с точки зрения простых солдат, мы все равно вынуждены обращаться именно к ним. До майского наступления, во время бесплодных сражений на Нарочи, русская армия лишилась 100 тыс. человек. Среди них было около 12 тыс. солдат, не имевших нормального обмундирования и погибших от обморожения. Даже для выживших сражения на Нарочи стали кошмаром: «…весь день идет дождь; и на следующий день сильный мороз, — писал домой солдат. — Ужас. Была ночь, но можно было найти иглу от прожекторов и ракет…» В одном батальоне из 850 человек к утру осталось всего 400, «половина из которых с обмороженными пальцами рук и ног. Позиции покинули 450 человек, ушли и раненые… немцы убивают всех, кого они желали. Они смеялись. Это был ужас»[577].

Чтобы представить, как выглядела война для русских солдат, следует вернуться назад, к повседневной жизни начала 1916 года, еще до боев на Нарочи. В январе и феврале, несмотря на некоторое улучшение ситуации со снабжением, на фронте было чрезвычайно тяжело. К этому моменту солдаты уже хорошо знали, что военные цензоры внимательно просматривают их письма домой. Они мастерски овладели языком, служившим для выражения обязательных патриотических настроений и в то же время передававшим более правдивые сведения и чувства. Как и в 1915 году, существование в холодных окопах порождало скуку и дискомфорт, беспокойство и уныние. Одежда не могла вполне согреть, пища постоянно была скверной. Люди были озабочены выполнением обременительных обязанностей. Санитарные условия были в лучшем случае примитивными, гигиена практически отсутствовала. Солдаты жили в постоянном ожидании грядущих испытаний. Они искренне желали, чтобы напряженное ожидание наконец закончилось и армия перешла к наступлению. Такие настроения были характерны для солдат в начале марта, после долгих недель бездействия. И, пожалуй, это сильнее всего может сбить с толку историка, пытающегося понять то, как солдаты жили на фронте. Стремление к миру, надежды на победу и готовность к ней во многих случаях отражали желание вернуться целыми и невредимыми к своим семьям. Вместе с тем все это, как легко понять, служило одним из источников озлобления, направленного в адрес властей в Петрограде, а также тех, кто наживался на войне, включая многих рабочих. «На фронте бьются и воюют, — говорили солдаты, — а в тылу вместо помощи грабят и воруют». Призыв «вешать мерзавцев!» звучал все чаще и чаще[578].

Кроме того, пасхальная неделя 1916 года была отмечена огромным числом братаний, особенно с немецкими солдатами на относительно спокойном Северном фронте, ближайшем к Петрограду. «Если бы я не видел это своими глазами, я бы никогда в это не поверил, — писал домой один солдат. — Мы спрашиваем: разве сейчас не стреляют. Они говорят, что сделали перемирие на три дня»[579]. Другой боец писал:

Дорогая мама, на Пасху наши солдаты ходили в немецкие окопы в гости, и они набивали нас коньяком, колбасой и сигаретами, а потом они тоже были нашими гостями, и за все это время никто, ни они, ни мы, не сделал ни одного выстрела. Дорогая мама, может быть, ты не веришь в то, что я здесь написал, но это настоящая правда, и я все видел сам[580].

На Юго-Западном фронте «негативные» чувства, зафиксированные военными цензорами, достигли максимального уровня с начала войны. 24 июля 1916 года, во время прорыва, Т. Кирьянов, солдат 275 Лебединского полка, писал:

Нужно удивляться, как люди терпят. Вот два месяца, как я на позиции и редкий день без дождя, окопы всегда полны воды и грязи, сапоги почти у всех рваные, ноги у каждого точно в ванне. Я надеюсь, что скоро будет мир. Если бы у меня не было надежды на мир, то я давно бы покончил с собой… Вчера один из наших солдат сошел с ума… Предполагаю, что это не последний[581].

Оружия не хватало («у нас ни одного русского пулемета, все австрийские»), повсеместной была деморализация («мы сидим в окопах как животные»), и сама жизнь уже казалась источником страданий («жизнь моя до того тяжелая, что и выразить трудно. При лишениях и опасностях уже три недели роемся в земле день и ночь, вызывая все новые жертвы. Я привык к стрельбе и смерть людская меня уже не поражает»)[582]. Во множестве писем с середины апреля по середину мая 1916 года содержались призывы уничтожать немцев и евреев, словно и те и другие были ответственны за страдания, которые переживали солдаты. Слово «еврей» перестало служить для обозначения этнической или религиозной принадлежности. С его помощью люди выражали свою ненависть к «другим», к тем, по чьей вине множились ужасные страдания и невиданные потери[583]. Из ненависти к «другим» родилась та жестокость, которая была распространена в России в 1919 году, во время Гражданской войны.

По донесению цензоров, даже после того как наступление начало выдыхаться, настроение армии по-прежнему было «таким неописуемым, таким прекрасным»: «С таким настроением, с таким духом армии мы доведем войну до блестящей победы, до окончательного разгрома австрийцев и немцев»[584]. «Радость! — резюмировал другой цензор. — Карпаты! Карпаты!»[585] Когда же генерал Нокс заговорил с капитаном Базилевичем, главным военным цензором 8-й армии, о «восторженном патриотизме» солдат, который ему описывали цензоры из ставки Брусилова в Бердичеве, Базилевич засмеялся и сказал (на превосходном английском), что такие письма сочиняют либо сами цензоры, либо какие-то амбициозные офицеры, желающие получить повышение[586]. Более точными были письма вроде следующего: «Война оказывает огромное влияние на психику и миросозерцание людей. Здесь почти совсем нет безрелигиозных, даже бывшие атеисты и те стали веровать если не непосредственно в Бога, то в „какую-то особую силу, которая управляет действием человека“»[587]. Безусловно, точными были и утверждения о «стремлении к миру», отмечавшиеся по всему фронту, в то время как нового наступления ждали с нетерпением и нервозностью[588]. Когда же оно наконец началось, солдаты прощались с родными, не надеясь остаться в живых, и снова «готовы были отдать свою жизнь за Царя и Отечество»[589].

Впрочем, уже очень скоро цензоры зафиксировали резкое снижение морального состояния солдат. В августе 1916 года только 8,3 % писем можно было назвать «бодрыми»[590]. Жалобы на офицеров становились все более многочисленными и серьезными. Солдаты стали чаще нарушать дисциплину и дезертировать из армии. Во время ожесточенных сражений, продолжавшихся в августе, часто не знали, что делать с ранеными. У солдат некоторых частей не было даже сапог. Многие нарушали известное солдатское табу и открыто писали о страхе смерти: «день и ночь — это сильные бой и мы каждую минуту ждем своей смерти»[591]. Когда же наступление начало выдыхаться, солдаты стали разочаровано отмечать в письмах, что враг силен как прежде. Многие читали в газетах слова Брусилова, что России повезет, если война закончится к августу 1917 года[592]. Тем не менее многие военные цензоры делали упор на позитивных настроениях, порой ссылаясь на офицеров, которые едва могли скрыть свое удивление тем, что боевой дух армии в самом деле так высок, как говорят офицеры и цензоры. «А как великолепно чувствовал себя, право же чудно, настроение такое бодрое, воинственное. Солдатики сознательно исполняют все, что приказываешь», — писал один из офицеров[593].

Брусиловский прорыв был одной из самых кровавых военных операций в истории. То, что почти повсеместно трактовалось как героический роман, более точно было бы назвать трагедией. Русские потери, возможно, были выше, чем совокупные потери немцев, англичан и французов под Верденом, обороне которого это наступление и было призвано помочь. Брусилов с характерной для него удалью довел свою армию до полного истощения и гибели. В статье «Война и патриотизм», опубликованной в ведущем либеральном русском журнале «Вестник Европы», юрист и публицист Г. Н. Штильман утверждал, что сплочение страны стало невозможным, так как русский народ требует четких объяснений, зачем он понес все эти потери, а объяснений не было. Главным чувством, которым жила страна, отныне была тревога[594].

Русские солдаты с нетерпением ожидали, что принесенные ими огромные жертвы вскоре оправдаются. Должно быть, такие же настроения царили и в их семьях. «Фантастические слухи» о скором мире «все глубже и глубже» внедрялись в солдатское мышление, действуя «на психологию солдатских масс отрицательным образом». «Конечно, усталость и желание в конце концов мира дают себя знать, — писал один солдат, — более чем два года тяжелой, кровопролитной войны не могли пройти бесследно даже для такой доблестной армии как наша»[595].