Все напряженные общественно-политические и социально-экономические дискуссии в России в конце 1915 — начале 1916 года подразумевали необходимость скорого победоносного завершения войны. Русское верховное главнокомандование в тесном контакте со своими французскими и английскими коллегами пыталось найти способы добиться победы. На состоявшемся в декабре 1915 года межсоюзническом совещании в городке Шантийи на севере Франции была достигнута принципиальная договоренность о согласованных наступательных действиях в 1916 году, несмотря на серьезные разногласия о том, когда и где проводить наступление[555]. Участники совещания хорошо понимали, что в случае немецкого наступления на каком-либо фронте сторона, не подвергшаяся атаке, предпримет контрнаступление. Вполне вероятно, что некоторые русские генералы в Ставке Верховного главнокомандующего стремились организовать новое наступление на Юго-Западном фронте, чтобы избавиться от обвинений в некомпетентности, предъявленных им после Великого отступления в 1915 году.

Осенью 1915 года ситуация с оснащением армии оружием, особенно артиллерией, существенно улучшилась как в количественном, так и в качественном отношении. Благодаря, казалось бы, неисчерпаемому притоку крестьян-призывников численность российских армий удалось вновь довести до штатной и накопить достаточные резервы. Численность русских войск на австро-германском фронте составляла около 4 млн человек, включая почти 1,7 млн военнослужащих в собственно боевых частях. Верховное главнокомандование по-прежнему полагало, что Россия обладает значительным численным превосходством над австрийцами и немцами. От военных цензоров, подвергавшихся нажиму, все так же исходил поток оптимистичных донесений, адресованных армейскому руководству. В одном из донесений цензоров в конце марта 1916 года утверждалось:

Настроение духа все то же бодрое, спокойное, уверенность в конечной победе и разгроме врага все крепнет. В письмах видна решимость преодолеть все грядущие тягости военной жизни, дабы нанести решительный, ошеломляющий удар немцам, погнать их из пределов России…

Согласно «единодушному мнению» цензоров, настроение армии было «превосходное»: «Спокойно, без малейшего признака сомнения в грядущем, войска жаждут только приказа о наступлении и высказывают полную уверенность в близкой и окончательной победе над жестоким врагом»[556].

В феврале 1916 года, после начала мощного наступления германской армии на французскую крепость Верден, французы немедленно обратились к русским с просьбой о помощи[557]. Непосредственным итогом этого обращения стало полузабытое сражение на озере Нарочь под Двинском, обернувшееся для России военной катастрофой, напомнившей разгром армии генерала А. В. Самсонова в первый месяц войны. Предполагалось, что наступать в районе Нарочи, на северном краю обширных белорусских болот, в февральские морозы будет существенно проще, чем весной, в пору разлива. По мнению Верховного главнокомандования, Россия на этом участке фронта имела почти двукратное численное превосходство. Расчет был на то, что прорыв германских позиций приведет к изоляции вражеских войск в Прибалтике, и те будут вынуждены отступить. Бои на Нарочи продолжались каких-то две недели, после чего русская ставка протрубила отбой[558].

В первую очередь в силу понесенных потерь, но также и в плане очередной иллюстрации к лишениям, испытываемым плохо снабжаемыми войсками, Нарочь являлась преамбулой к великому Брусиловскому прорыву, состоявшемуся спустя два месяца. Подобно большинству описаний военных действий, история этих сражений излагается почти исключительно с точки зрения стратегии и тактики, передвижений войск, территориальных приобретений и потерь и соответствующих изменений линии фронта. Так она освещалась и в русской печати того времени. Таким образом, в центре внимания находились компетентность командиров и зависимость между отдельными сражениями и общей военной ситуацией. Что касается роли и участи солдат, то она оценивалась посредством совокупной и эмоционально выхолощенной статистики потерь, а не с точки зрения того, как это щедрое кровопускание, устроенное российской императорской армии, могло отразиться на будущем страны.

Как и в случае с катастрофами при Танненберге и при Мазурских озерах в августе 1914 года, за провалом наступления последовал шквал взаимных обвинений. Русское командование не сумело обеспечить согласованность действий 1-й, 2-й и 5-й армий (так же как этого не сумели сделать генералы П. К. фон Ренненкампф и А. В. Самсонов при Танненберге и Мазурских озерах). Кроме того, оно недооценило сложную топографию местности, которая была выбрана для наступления, и неправильно — с тактической точки зрения — использовало артиллерию. К тому же у армейского руководства сохранялись устаревшие представления об эффективности кавалерии, особенно в зимнее время. По этим или по иным причинам русским войскам в большинстве мест удалось продвинуться всего на несколько километров. После чего германские тяжелые орудия и ужасающие зимние условия вынудили их остановиться. Как и во время прошлогоднего Великого отступления в Галиции, снова не хватало транспортных средств для раненых, которых ожидали сильные мучения. Согласно всем источникам, эвакуация жертв была поставлена из рук вон плохо. Выражаясь сухим языком военной статистики, армия (или «Россия», как обычно писали газеты) потеряла около 100 тыс. человек убитыми и тяжело раненными, хотя точно подсчитать их число было невозможно[559].

По утверждению генерала А. А. Брусилова, ведущие русские военачальники считали маловероятным прорыв германских укреплений. По их мнению, попытки продолжать наступление обернулись бы новыми громадными потерями, не принеся никаких позитивных результатов. Поэтому для российской армии наиболее предпочтительным было бы просто держать прочную оборону на своих западных рубежах, сковывая немецкие войска с тем, чтобы их нельзя было отправить во Францию[560]. В глазах Брусилова такая точка зрения граничила с изменой. Французские и германские войска уже завязли под Верденом в самом продолжительном и кровопролитном, как выяснилось в итоге, сражении войны. В ходе совещания в Ставке Верховного главнокомандующего, состоявшегося в Могилеве в начале апреля 1916 года, генерал Алексеев сообщил, что на лето запланировано новое наступление для того, чтобы ослабить нажим на Францию и Англию.

Брусилов вспоминал, что на этом совещании из всех коллег-военачальников лишь он один выражал полный оптимизм в отношении возможности успеха, при условии что командовать наступлением будет поручено ему. «Не берусь говорить о других фронтах, — сказал он, — ибо их не знаю, но Юго-Западный фронт, по моему убеждению, не только может, но и должен наступать и полагаю, что у нас есть все шансы для успеха, в котором я лично убежден». Несмотря на предупреждения Алексеева, что он не получит дополнительных войск, артиллерии и припасов, Брусилов смело заявил: «Я ничего и не прошу, никаких особых побед не обещаю, буду довольствоваться тем, что у меня есть, но войска Юго-Западного фронта будут знать вместе со мной, что мы работаем на общую пользу и облегчаем работу наших боевых товарищей, давая им возможность сломить врага». На последующем обеде один пожилой генерал поведал Брусилову, что лично он сделал бы все, чтобы избежать командования наступлением: «Я бы на вашем месте всеми силами открещивался бы от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении дела могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут»[561].

Таким образом, если говорить о сложившемся нарративе, Брусилов с самого начала облачил свое знаменитое наступление в одежды романтического сюжета о героическом выходе за пределы повседневного мира, где царят осторожность и опыт неудач. И его примеру последовали такие современники, как британский военный атташе в России генерал Альфред Нокс, а также многие представители российской правящей элиты. Само слово «наступление» тут не очень уместно, так как оно не передает возлагавшихся на него ожиданий. В русской историографии Брусиловское наступление принято называть «прорывом». Это слово намекает на трудность преодоления вражеской обороны. Оно указывает на возможность достичь желаемого результата, но не подразумевает крупномасштабного наступления, способного изменить ход войны. В противоположность разочарованным коллегам-командирам, казалось, в лучшем случае готовым выполнить свои обязательства перед Францией и Англией, участвуя в авантюре, обреченной на неудачу, Брусилов в самом деле считал себя способным добиться успеха и едва ли не собственноручно вывести из войны хотя бы Австрию, если не саму Германию. Он подкрепил свои претензии планом, основанным на радикально новой наступательной стратегии. Вместо сосредоточения артиллерии и войск в каком-либо одном месте, чтобы обрушить на врага массированный удар и извлечь максимальную выгоду из численного превосходства, он собирался осуществить сразу несколько небольших прорывов по всей линии фронта. Враг, полагал генерал, будет застигнут врасплох и не будет иметь возможности быстро перемещать войска в точку одного-единственного удара. Верховное главнокомандование, включая царя, который, насколько известно, промолчал, неохотно согласилось на это предложение[562].

Брусилов был способным и энергичным командиром. Успешное наступление его плохо оснащенной армии на Галицийском фронте осенью 1914 года было одним из подлинных успехов России в войне. Он проявлял внимание к нуждам своих солдат и был сторонником планирования и точности. Перед началом наступления, намеченным на 22 мая (4 июня — по григорианскому календарю, распространенному в Европе) 1916 года, Брусилов и его фронтовые командиры тщательно нанесли на карты вражеские позиции. В том числе они составили подробные чертежи больших бункеров, малоуязвимых для артиллерии, но способных, по мнению Брусилова, стать ловушками для австрийских войск в случае мощного русского удара. Как писал Норман Стоун, известный британский специалист по истории Восточного фронта, Брусилов и его подчиненные предложили ряд «новых идей, обеспечивших самую блестящую победу за всю войну»[563]. Американский военный историк Дэвид Рассел Стоун утверждал, что «гениальность Брусиловского наступления» заключалась «в деталях его конкретного воплощения», с помощью которых отважный генерал «продемонстрировал миру и, что более важно, самим русским, что они способны победить»[564]. Авторитетный советский военный историк А. М. Зайончковский в классической работе о Первой мировой войне, переизданной в 2002 году, был более осторожен в оценке деятельности генерала Брусилова[565]. Столь же осторожный подход характерен и для американского историка Тимоти Доулинга, который в 2008 году подробно разобрал события Брусиловского прорыва[566]. Но и Зайончковский, и Доулинг подчеркивали в своих работах впечатляющие успехи Брусилова в первые недели наступления и рассказывали о нем с романтической точки зрения. Из романтического нарратива о Брусиловском прорыве выпадают работы генерала Н. Н. Головина, возглавлявшего с 1915 года штаб 7-й армии, а позднее занявшегося изучением истории Великой войны, и С. Г. Нелиповича, современного российского историка-архивиста, после 1991 года имевшего неограниченный доступ к огромному собранию документов в Российском государственном военно-историческом архиве[567].

Эта героическая история началась с первых успехов 8-й армии генерала Брусилова в сражениях с австрийцами под Луцком. В ней важную роль сыграли одновременные удары, нанесенные по приказу Брусилова по всей линии фронта. Среди австрийских солдат в Луцке, кое-где попавших в ловушку собственных оборонительных сооружений, началась паника. До 50 тыс. человек сдалось в плен. На юге 11-я армия, уступавшая противнику в численности, выбила австрийцев из Сопанова и Дубно, в то время как 9-я армия генерала П. А. Лечицкого ухитрилась незаметно для австрийцев выкопать траншеи в 30–40 ярдах от их позиций. За три недели войска Брусилова взяли в плен почти 200 тыс. солдат, 3 тыс. офицеров и захватили более 800 орудий и пулеметов[568]. Ситуацию на развалившемся австрийском фронте удалось стабилизировать только после того, как генерал Эрих фон Фалькенхайн, начальник генерального штаба Германии, как и в 1915 году, перебросил туда крупные немецкие подкрепления, которые влились в австрийские батальоны. Как выразился Норман Стоун, «австрийская армия уцелела только по милости прусского фельдфебеля»[569].

Русские газеты шумно ликовали по поводу успеха Брусиловского прорыва. Некоторые из них намекали, что Брусилов заложил предпосылки немецкой капитуляции. Однако после того, как все резервы были введены в бой, а в армии стал ощущаться недостаток припасов, генерал Брусилов отдал приказ об остановке наступления[570]. К концу июня 1916 года, всего лишь через три недели после начала сражений, на некоторых артиллерийских батареях осталось снарядов всего на два дня. Брусилов просил ставку помочь ему снарядами, но генерал Алексеев помогать отказался. Алексеев приказал Брусилову использовать трофейные австрийские снаряды[571]. Несмотря на это, он призывал Брусилова продолжить полномасштабное наступление. Брусилов внял просьбам ставки, но спустя неделю снова был вынужден сделать остановку, оставшись без достаточных запасов продовольствия и без резервов. Менее чем за месяц его знаменательного наступления с жизнью рассталось около 500 тыс. русских солдат — больше, чем когда-либо за всю войну. По данным С. Г. Нелиповича, еще не менее 500 тыс. было ранено, взято в плен или по иной причине выбыло из рядов армии[572].

Для Брусилова с его военным темпераментом, который он сравнивал с наполеоновским, критерием успеха на войне служили захваченные территории и отступление врага. Поэтому после краткой передышки под нажимом со стороны Алексеева он подготовился ко второму этапу наступления, начавшемуся 15 июля 1916 года, когда у врага оставалось «всего» 600 тыс. человек против в полтора раза более многочисленных русских войск. Однако к тому моменту фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу удалось добиться, чтобы ему были формально подчинены все австро-венгерские войска от Балтики до Галиции. Брусилов снова был вынужден остановиться. До этого момента его успехи не позволяли Австрии перебросить подкрепления на Итальянский фронт, а Германии — восполнить потери, понесенные под Верденом. Это подтолкнуло румынское правительство к тому, чтобы после двух лет колебаний вступить в войну на стороне России. К концу июля 1916 года армии Брусилова в ходе наступления потеряли примерно 810 тыс. человек, а армии на Западном и Северном фронтах — еще 480 тыс. Вполне вероятно, потери русской армии были больше. Однако точные расчеты произвести невозможно.

Хотя прорыв 1916 года не принес России долгожданной победы, пресса прославляла генерала Брусилова как спасителя страны. «Ты победил, галилеянин, — писали в „Ивановском листке“, — ударив в сердца Венгрии и Галиции!» Превозносилась и «победоносная» русская армия:

Выражение «мужество русского солдата не знает преград» стало мировой истиной… Великая и могучая Русь! Так велика и так могущественна, что нет силы, нет дарования охватить всю ее во всем объеме, все ее судьбы… Только поэты могут выразить [ее] силу, единство царя и народа[573].