Поскольку активные дискуссии о рынках и ценах были непосредственно связаны с методами финансирования войны, в Думе к ним вскоре добавились разговоры о том, что многие называли кризисом государственных финансов. Царь был вынужден вновь созвать Государственную думу в феврале 1916 года для рассмотрения бюджетных вопросов. По закону, это была главная прерогатива русского парламента. Единственная надежда, которую председатель Думы Родзянко связывал с назначением Штюрмера председателем Совета министров, заключалась в том, что по сравнению с Горемыкиным он мог оказаться более склонным к сотрудничеству с думскими лидерами. И действительно, вскоре было объявлено, — возможно, по наущению Распутина, — что сам царь впервые появится в Думе, и это в глазах некоторых было обнадеживающим знаком[483].
В итоге же Николай II пошел на самый ничтожный из возможных шагов к примирению, обратившись к депутатам Думы как к «представителям его народа». Сразу же после этого он отбыл в армейскую ставку. Бернард Пэрс и многие, слушавшие императора в Думе, сочли его выступление «замечательным». Британский и французский парламенты откликнулись на это безосновательными поздравительными телеграммами[484]. Реакция русских депутатов была более сдержанной. Некоторые предполагали, что лишь присутствие царя не позволяло им шикать в адрес Штюрмера. Думская сессия почти немедленно переросла в открытое противостояние между министрами и думскими депутатами — как либералами, так и умеренными социалистами.
Тон задавал А. И. Шингарев, председатель бюджетного комитета Думы. Из ответов министра финансов Барка на его вопросы он делал далеко идущие выводы. В октябре Совет министров снова прибег к статье 87, чтобы обойти думские бюджетные полномочия, разрешив Барку продать на английском и французском рынках еще на 5,5 млрд руб. облигаций[485]. Однако еще до окончания месяца он запросил и получил разрешение собрать еще 1 млрд руб. на внутреннем рынке. Благодаря новым кредитам, санкционированным в ноябре и декабре, общая задолженность казны с момента начала войны превысила 11 млрд руб., причем почти вся эта сумма — около 9,8 млрд руб. — пошла на финансирование армии. 995 млн руб. было выделено Министерству внутренних дел на обширные полицейские операции[486]. Шингарев и многие другие депутаты были возмущены тем, что правительство обошло законные полномочия Думы в решении этих вопросов. Засекреченные военные расходы не позволили депутатам осуществить в полном объеме положенный по конституции надзор за бюджетом страны[487].
Барк признавал, что увеличение бюджетного дефицита является реальной проблемой для страны. Он полагал, что в 1916 году дефицит вырастет на скромную сумму в 370 млн руб. Многие депутаты этому не поверили[488]. Шингарев высокопарно заявил, что его думские коллеги играют не менее важную роль в борьбе с врагом, чем те, кому принадлежит честь борьбы в окопах. Однако, в противоположность военным, Дума, по его словам, сражалась вслепую, не имея сведений, необходимых для принятия ответственных и действенных решений. Что же касается Барка и его министерства, то у страны, по словам Шингарева, не было уверенности в том, что они добросовестно распоряжаются государственными финансами[489]. Это же обвинение будут предъявлять и самому Шингареву, когда он в 1917 году займет должность Барка.
Шингарев не зря тревожился. По данным Государственного банка, обычные расходы бюджета за 1915 год, подлежавшие одобрению Думы, составляли 2,6 млрд руб. Они включали 516 млн руб., предназначенных для обслуживания имеющихся займов. При этом «чрезвычайные» военные и связанные с ними невоенные расходы превышали 9 млрд руб.[490] Обычные расходы в итоге составили 2,8 млрд руб., что создало реальный дефицит в 8,8 млрд руб. Формально дефицит был покрыт за счет внешних и внутренних займов и краткосрочных казначейских облигаций[491]. Между тем общий национальный долг России до войны составлял 8,8 млрд руб., а к концу 1915 года он вырос до 18,8 млрд руб.[492] Было ясно, что за 1916 год дефицит бюджета увеличится еще сильнее. Как отмечал Шингарев, размеры сумм расходов на обслуживание этого долга, приведенные в прежних и нынешних оценках, представленных правительством, были калькулированы неверно. Их точный расчет позволил бы четко представить как краткосрочные, так и долгосрочные угрозы фискальной стабильности России. На 1 января 1916 года в обращении находилось бумажных денег на 5,6 млрд руб., что было почти вдвое больше, чем годом ранее. За 1916 год эта цифра снова должна была почти удвоиться. Печать денег была единственным способом, позволявшим правительству обслуживать свой внешний и внутренний долг. Хотя Россия номинально придерживалась золотого стандарта, не менее, а может быть, и более 80 % текущих и отложенных расходов на войну покрывалось за счет эмиссии бумажных денег и краткосрочных долговых обязательств, а не доходов[493].
Для решения финансовых проблем необходимо было иметь точные сведения о доходах и расходах страны. Данные, предоставленные министром Барком, точностью не отличались. Большое значение имели и другие вопросы. Как правительство собиралось бороться с постоянно увеличивающимся дефицитом бюджета? Как на этих мерах должно было отразиться радикальное сокращение российского оборонного производства после завершения войны? Как на общественное благосостояние могли повлиять ликвидированные рабочие места и закрытые цеха в привилегированном оборонном секторе, поглощение экономикой тысяч уволенных рабочих, а также экономическая и социальная нестабильность, без которой бы почти наверняка не обошлось? Шингарев не был радикалом. В отличие от своего думского коллеги по партии Н. В. Некрасова, его едва ли даже можно было назвать рупором левых либералов. Однако, разбирая как актуальные, так и абстрактные аспекты российских государственных финансов, он обрисовывал точку зрения не только левых кадетов и прогрессистов, но и умеренных социал-демократов, которых на заводах и повсюду все сильнее теснили большевики. Под бурные аплодисменты коллег, если верить думской стенограмме, Шингарев связал наличие роскоши с военной наживой[494].
Проблема бюджетного дефицита не была абстрактной. Она была связана с вопросом государственных доходов, налогов и военных прибылей. В рамках проблемы бюджетного дефицита вопрос денежной эмиссии и инфляции напрямую увязывался с нехваткой товаров, голодом и продовольственной незащищенностью, а также с социальными волнениями. Однако, как и вопрос рынков и цен, проблема финансирования войны тоже не имела очевидного решения. Расходы на войну оказались колоссальными. Они намного превышали то, что предсказывали даже самые сведущие люди. И Барк, и Шингарев подсчитывали вероятные затраты еще на два года военных действий. В начале войны было невозможно представить себе такое планирование.
Ключевым был вопрос, как найти средства для дальнейшего финансирования войны, которая продолжалась без видимых перспектив завершения и вполне могла довести государство до банкротства. Имелась ли у российского государства реальная возможность обслуживать свои долги, не говоря уже о том, чтобы погасить их? Налоги в государстве постоянно увеличивались. С помощью 87-й статьи, чтобы облегчить «сильнейшую нагрузку» на казну, в конце ноября 1915 года был учрежден ряд новых налогов на корпоративную прибыль и личный доход. По оценкам Барка, к 1 января 1917 года ежегодные расходы на обслуживание государственного долга, составлявшего 28 млрд руб., должны были превысить 1,5 млрд руб. К ним добавлялись пенсии и другие обязательства, расходы по которым составляли еще 430 млн руб.[495] Между тем фабриканты на своем собственном языке «чрезвычайной нужды» сетовали, что им не выжить с прибылью всего в 7,5 %[496]. Как бы Барк ни оправдывался в ходе думских дебатов, он был достаточно встревожен ситуацией и потребовал от Совета министров создать специальную комиссию для изучения финансовых и экономических проблем послевоенного периода. Кроме того, он направил в Государственный совет обширные планы учреждения новых налогов на доход и военные прибыли[497]. На май 1916 года в Париже были запланированы переговоры о послевоенном восстановлении экономики. В состав российской делегации были включены Шингарев и другие ведущие думские депутаты[498].
В ходе думских дебатов о финансах, ценах и доходах был поднят и «железнодорожный вопрос». Депутаты были озабочены предполагаемым снижением поступлений от железных дорог. Если Шингарев неустанно нападал на Барка и Министерство финансов, то министра путей сообщения А. Ф. Трепова активнее всего донимали вопросами кадет Н. В. Некрасов, партийный эксперт по железным дорогам, и либеральный депутат от Перми, прогрессист А. А. Бубликов. В конце февраля 1917 года Бубликов, инженер по специальности, будет назначен директором всех российских железных дорог, в марте того же года его хотели назначить товарищем министра путей сообщения, но от должности он отказался.
Трепов был амбициозным карьеристом с бойцовским характером. В октябре 1915 года Николай II неожиданно назначил его министром вместо С. В. Рухлова. К тому моменту на железных дорогах царил уже полный развал, осознававшийся многими. К примеру, члены саратовского губернского земского собрания обратились с петицией к правительству. Они считали хаос на железных дорогах самым большим бедствием в экономической и государственной жизни страны, ставившим Россию «в этот крайне сложный момент в чрезвычайно опасное положение»[499]. Утвержденные Министерством путей сообщения планы выпуска товарных вагонов и рельсов на 1915 год не были выполнены примерно на 50 %[500]. И без того трудную ситуацию усугубляла зимняя погода. Согласно сообщениям, в январе 1916 года Юго-Восточная железная дорога перевезла только 51 % зерна, заготовленного для армии. К моменту, когда Дума приступила к обсуждению этого вопроса, эта цифра упала до 38 %. Как сообщалось, в снежных заносах застряло до 13 тыс. товарных вагонов[501].
А. Ф. Трепов выступил перед Думой с оптимистичным докладом. По его словам, совместно с Министерством внутренних дел были приняты жесткие меры, призванные пресечь коррупцию на железных дорогах. В полемике с ним участвовали А. А. Бубликов, К. А. Гвоздев, В. Г. Громан и Н. С. Чхеидзе. Они отвергли обвинения, выдвинутые властью против многочисленной «семьи железнодорожников», чьи жертвы, принесенные ради победы, были оклеветаны теми, кто видел в них только продажных пособников взяточничества и злоупотреблений, сопровождавших повседневную работу железных дорог. Власти, по-видимому, не имели четкого представления о том, что реально происходит на железных дорогах. «Повальное взяточничество», как выразился Бубликов, не затрагивало самих железнодорожников. Сами условия, в которых работали железные дороги, крайне затрудняли выполнение железнодорожниками своих обязанностей. Рабочих штрафовали и сажали в тюрьму за опоздания, предотвратить которые они были не в силах. Их деморализовала не только изнурительная повседневная борьба за выживание, но и произвол со стороны начальников, которые деспотично управляли своими участками железных дорог, не забывая о личной выгоде. Как выразился депутат Думы В. И. Хвостов, «сейчас, когда большинство рабочих железных дорог живут под чрезвычайной охраной, [они] пребывают, можно сказать, в крепостном положении». Дело касалось не только материального благополучия, но и морального состояния. Для восстановления стабильности требовались не произвольные аресты, штрафы и прочие репрессивные меры, а непосредственное вмешательство общественных организаций и судов. Иными словами, было нужно, чтобы рабочие чувствовали, что с ними обращаются справедливо, с уважением к их достоинству. Проведенная Бубликовым связь между благополучием и личным достоинством, кажется, вызвала особенно живой отклик. Даже в передовице «Биржевых ведомостей» указывалось, что позиция властей по отношению к железнодорожникам страны неприемлема[502].
В свою очередь, Некрасов объявил «совершенно ошибочным» как оптимизм Трепова в отношении работы железных дорог, так и его уверенность в действенности репрессивных мер. Будущий министр путей сообщения в составе Временного правительства пересказал содержание находившейся у него в руках телеграммы о том, что на железных дорогах, ведущих в Москву, объем грузовых перевозок на данный момент ограничивается десятком поездов[503]. Само Министерство торговли и промышленности докладывало, что снижение объемов перевозок порождает хаос в промышленном секторе, вынуждая производителей активно перехватывать друг у друга дефицитное сырье, что еще сильнее обостряло спекуляцию. В расстройство пришло даже рутинное взимание сборов за железнодорожные перевозки[504].
Учитывая все это, трудно понять, каким образом к февралю 1916 года резкий прирост обычных поступлений от повышения железнодорожных тарифов и введения новых налогов, составлявший 3,1 млрд руб., чего до войны в целом хватало для сохранения сбалансированности общего бюджета государства, сейчас мог бы обеспечить сколько-нибудь существенное покрытие расходов, с учетом доли обычных поступлений, которые ранее обеспечивались стабильной работой железных дорог (24,6 %), и чистого убытка в 678 млн руб., вызванного ликвидацией государственной винной торговли (19,8 %)[505]. Даже восстановление винной торговли едва ли привело бы к заметным сдвигам. Барк и его коллеги по министерству, возможно, увлеклись социальным фаворитизмом, выдавая в 1914 и 1915 годах недорогие займы привилегированным предприятиям, в большей степени, чем было допустимо в рамках здравой фискальной политики. И хотя эта тема еще не стала предметом публичных дискуссий, ВПК сами неразборчиво раздавали государственные кредиты заводам, работающим на оборону.
Особенную активность в этом отношении проявляли ЦВПК и Петроградский областной ВПК. Уже к октябрю 1915 года ЦВПК выдал в виде займов семи промышленным группам около 13 млн руб. — в некоторых случаях, как они сами признавали, не имея достаточных сведений о финансовых возможностях этих фирм. То же самое относилось и к Министерству торговли и промышленности во главе с В. Н. Шаховским, которое летом 1915 года в сотрудничестве с ЦВПК начало выдавать займы петроградским предприятиям, готовившимся к эвакуации[506]. Между тем потребность в эмиссии кредитных билетов постоянно возрастала. Несмотря на то что Барк и его коллеги по министерству настойчиво стремились получить прибыль от новых налогов и железнодорожных тарифов, казне все равно приходилось покрывать ежедневно возраставшие расходы на войну через эмиссии бумажных денег и долговых обязательств в дополнение к уже находившимся в обращении кредитным билетам на 5,6 млрд руб.[507] По мнению журнала «Промышленная Россия», участниками «вакханалии коррупции», развязанной властями, были не только железные дороги, но и российские банки, выкачивавшие из расстроенной экономики огромные прибыли путем перепродажи государственных займов с существенной скидкой и устройства прочих выгодных финансовых трансакций под предлогом нехватки средств. Редакторы газеты требовали от Государственного совета расследовать причастность Министерства финансов к этим махинациям[508].