Контроль над ценами, финансирование войны и управление социальными рисками, несомненно, проистекавшими из роста стоимости жизни, — все это были тесно связанные проблемы, с которыми императорский режим столкнулся уже в первые дни войны. Министр финансов Барк заявил о них, выступая на специальной сессии Думы в июле 1914 года. В январе 1915 года об их угрозе предупреждали А. И. Шингарев и его коллеги в Думе. Об этих проблемах все чаще писали газеты и журналы по всей стране. В то время как члены Особого совещания пяти министров объявляли главными причинами дефицита и высоких цен коррупцию и злоупотребления на низших уровнях власти, особенно на железных дорогах, более фундаментальной была проблема цен и все более активной денежной эмиссии, усугублявшей инфляцию, порожденную утаиванием товаров и спекуляцией. Следовало ли государству вмешаться и установить твердые цены на товары первой необходимости или же их должны были определять коммерческие рынки на основе спроса и предложения?
В тот самый момент, когда в конце декабря 1915 года заседало Особое совещание пяти министров, этими аспектами «надвигающейся катастрофы», как выразился министр внутренних дел А. Н. Хвостов, занимались две другие организации. Одной из них был Экономический комитет Союза городов во главе с умеренным социалистом В. Г. Громаном из московского Общества имени А. И. Чупрова для разработки общественных наук. В работе ему помогали видные российские экономисты: один из основателей партии кадетов А. А. Мануйлов, близкий к социал-демократам С. Н. Прокопович и меньшевик П. П. Маслов, в 1929 году избранный членом советской Академии наук. Все они сыграли важную роль в 1917 году[469]. Другой организацией была специальная Комиссия о мерах борьбы с дороговизной предметов первой необходимости, созданная при Особом совещании по продовольствию. Эту комиссию первоначально возглавлял государственный контролер и бывший заместитель министра финансов Н. Н. Покровский, а затем Г. В. Глинка, товарищ министра земледелия. Одним из самых заметных членов комиссии был П. Б. Струве, бывший марксист и один из авторов Манифеста социал-демократической рабочей партии 1898 года. От марксизма он перешел к либерализму, заняв его правый фланг. В комиссии он представлял Земский союз. В мае 1917 года Струве стал членом Петербургской академии наук. На правах гостя в работе комиссии также участвовал В. Г. Громан[470]. В течение трех месяцев комиссия Покровского пыталась оценить запасы продовольствия по всей стране. Она направляла средства на скупку продовольствия и прорабатывала планы по установлению твердых цен на отдельные товары. Например, комиссия Покровского достаточно быстро установила цену в 5 руб. 10 коп. на сахар-песок во всех регионах, где тот производился, несмотря на возражения некоторых своих членов, указывавших, что это больше и без того высокой рыночной цены в 4 руб. 70 коп. К концу декабря 1915 года некоторые экономисты расценивали итоги работы комиссии Покровского как провал.
В первые недели января 1916 года обе организации представили обществу результаты своих трудов. Группа Громана сделала это на общероссийском съезде Союза городов, комиссия Покровского — Глинки — на заседании Особого совещания по продовольствию. Подобно Совещанию пяти министров, обе организации подчеркивали, что дефицит и рост цен вызваны административной неразберихой и дублированием полномочий, всеобщей спекуляцией и, в первую очередь, сбоями в работе транспорта. По мнению Струве и комиссии Покровского, А. Н. Хвостов и Министерство внутренних дел сами приложили руку к созданию проблем. Хвостов начисто забыл о своих изначальных обещаниях не вмешиваться в работу Особого совещания. Руководители министерства не контактировали с членами Совещания. Местные чиновники министерства не желали отказываться от своих полицейских и надзорных функций, а его должностные лица игнорировали ту помощь, какую оказывало Особое совещание по продовольствию местным городским и земским организациям, выделяя им большие кредиты на закупку товаров. Самое вопиющее вмешательство наблюдалось в Витебской, Вологодской, Воронежской, Курской, Минской, Нижегородской, Орловской, Полтавской и Самарской губерниях. В общем, спекуляция, инфляция и плохая работа транспорта не были местными проблемами. Всему этому способствовала и политика верхов[471].
Наибольшее значение и для Экономического комитета В. Г. Громана, и для группы Покровского — Глинки имел вопрос о том, нужно ли, чтобы цены на товары первой необходимости устанавливались местными и центральными властями, или их должен определять рынок. Среди членов комиссии Покровского мнения разделились. Согласно «государственнической» точке зрения, в текущих обстоятельствах в России было невозможно сохранить что-либо, напоминающее нормально функционирующую свободную торговлю. Как отмечали уполномоченные Особого совещания по продовольствию, частная торговля в некоторых местах фактически прекратилась, поскольку торговцы опасались разориться в случае, если местными властями будут установлены низкие твердые цены, при этом власти на местах были также вправе запретить вывоз с подчиненных им территорий товаров, кроме закупленных для армии[472]. Таким образом, цены за пределами столичных городов должно было регулировать само государство, даже если бы при этом резко возросли его роль в деле снабжения гражданского населения России продовольствием и ответственность за это.
Впрочем, большинство экономистов полагало, что государственное вмешательство в таких масштабах непрактично и даже опасно. Оно означало бы «принятие на себя Правительством в полной мере ответственности за достаточное и равномерное снабжение населения продовольствием, при полной неуверенности в возможности исполнения принимаемых на себя в этом направлении обязательств»[473]. Непрерывный рост стоимости жизни и безудержная спекуляция самыми необходимыми товарами лишали правительство серьезной возможности устанавливать цены на местах. Попытки сделать это в условиях сильного дефицита только усугубляли и без того критическую проблему товарного обмена. Цены на конкретные товары следовало устанавливать на национальном уровне. При этом необходимо было принять все меры к тому, чтобы не стимулировать спекуляцию и черный рынок, регулируя цены лишь на некоторые предметы первой необходимости и в исключительных обстоятельствах. Во всех прочих случаях все равно было бы лучше, если бы цены определялись местными рынками, при всем несовершенстве этого процесса[474].
Против этой точки зрения выступали и В. Г. Громан, и П. Б. Струве несмотря на несовпадение их политических позиций. Громан полагал, что источником проблем служат как раз рыночные условия, усугубляющие и дополняющие отсутствие порядка на транспорте, неразбериху, порождаемую многочисленными местными властями, и совершенно предсказуемую в этих обстоятельствах спекуляцию, которой занимались и крупные, и мелкие торговцы. На местах твердые цены устанавливались всевозможными чиновниками, не понимавшими, как функционируют местные рынки. Поскольку твердые цены существенно различались от рынка к рынку, посредством спекуляции товары все равно попадали в руки тех, кто предлагал самую высокую цену, вне зависимости от местных потребностей. Это и было причиной неадекватной работы даже регулируемых местных рынков в смысле справедливого распределения и доступных цен. Одним словом, цены на товары первой необходимости более не соответствовали покупательной способности простых людей, больше всего в них нуждавшихся. Как считал Громан, в ближайшем будущем необходимо было разработать вопрос о целостной системе регулирования, производства, торговли, транспорта, распределения и заказов[475]. Распространенные в начале войны ожидания того, что российские коммерческие рынки смогут удовлетворить потребности страны, были ошибкой. «Мы уже сейчас должны сказать, — заявил Громан представителям Союза городов в январе 1916 года, — что у нас нарушен торговый аппарат»[476].
Струве был с ним согласен. По его мнению, угрозу режиму создавали не только беспорядки и всеобщее политическое инакомыслие — он сам был готов выйти из кадетской партии из-за своих разногласий с партийным руководством, — но и проведение в жизнь политики, которая не могла быть результативной. Как указывал этот влиятельный экономист, в условиях войны частная торговля не может быть свободной. А «признание противоположного принципа привело бы лишь к разгулу спекуляции и к использованию фактически монопольных положений исключительно в частных интересах». Как и Громан, Струве требовал, чтобы твердые цены вводились одновременно с жестким регулированием предложения. В противном случае спекуляция будет продолжаться, искажая как поставки, так и распределение товаров первой необходимости, и в ходе этого процесса дискредитируя сами попытки регулирования цен. Струве предвидел возражения тех своих оппонентов, которые усматривали опасность в «теоретических» и «догматических» схемах государственного вмешательства. Он понимал, что его план повышает ответственность властей, располагающих весьма скудными ресурсами управления, за снабжение продовольствием. Но он полагал, что «самоустранение» от вмешательства государственной власти в хозяйственную жизнь, самоустранение, вызванное неверием в свои собственные силы, представляет еще большую опасность[477].
Таким образом, и Громан, и Струве, ведущий экономист-социалист и бывший левый либерал, превратившийся в видного экономического активиста правого толка, пришли к одному выводу: само государство должно играть более серьезную роль в деле регулирования экономики, начав с налаживания системы поставок товаров посредством тщательного управления железными дорогами, а затем настолько быстро, насколько позволят имеющиеся данные и административный опыт, перейти к установлению на общероссийском уровне твердых цен, отражающих реальные цены. Пока же различия в части цен и ситуации со снабжением на местах будут иметь неизбежным следствием местные и региональные различия между твердыми закупочными ценами как таковыми — иными словами, в отсутствие общероссийских цен — распределение товаров будет все сильнее уязвимо для черного и серого рынков в точке распределения, поскольку твердые закупочные цены на дефицитные товары будут увеличивать торговую маржу на этих рынках.
Как социал-демократ, Громан подходил к этому вопросу более широко. «Глубочайшая ошибка всех мероприятий, имевших место до сих пор, как государственных, так и общественных, — указывал он на совещании Союза городов, — заключается в том, что все время желали частично регулировать отдельные стороны экономической жизни страны, и в том, что не ставили вопроса во всем грандиозном его объеме, вопроса о целостной системе регулировки и производства, и торговли, и транспорта, распределения, и наконец потребления»[478].
Выступая с докладом от экономической секции Союза, Громан подчеркивал чрезвычайно пагубное воздействие этих попыток на цены и массовый спрос, имевшее своим следствием «абсолютно недостаточное» предложение товаров. Принципиальной идеей, лежащей в основе всех экономических мер, должно было стать «подчинение частных интересов требованиям национального целого»[479]. Нормирование и твердые цены могли работать на местном уровне только в случае наличия достаточных запасов продуктов питания и других товаров первой необходимости, тщательного контроля над транспортом и распределением, а также при отсутствии сильных различий между твердыми ценами в разных местностях, нередко в пределах одной губернии или региона. Согласие с этим выразили представители со всей страны, съехавшиеся на совещание Союза городов, включая председателя совещания Н. И. Астрова, ведущего московского кадета и члена ЦК Кадетской партии[480].
В сложных российских обстоятельствах второй долгой военной зимы эти аргументы касались отнюдь не только цен и стоимости товаров. Механика российских рынков и ощущавшаяся многими россиянами нехватка товаров первой необходимости и отражали, и порождали различные социальные ценности и политические позиции разного толка. Местные меры по регулированию цен не обеспечивали удовлетворение важнейших потребностей. Промышленные рабочие во многих регионах были вынуждены идти на биржи труда, которые не всегда могли им помочь. Многие и вовсе были обречены на безработицу из-за того, что финансовые и товарные рынки оставляли предприятия без средств производства и не позволяли им платить адекватную зарплату. Более того, как и во время других экономических кризисов, сама по себе объективизация рыночных отношений и соответствующее дистанцирование политических властей от вроде бы естественно вытекающего из этих отношений регулирования спроса и предложения могли только усилить ощущение давления со стороны рынка и повлечь за собой политические требования о его обуздании.
Действительно ли Российская империя в конце 1915 года находилась в состоянии кризиса — вопрос дискуссионный, как уже отмечалось выше. Впрочем, не может быть особых сомнений в распространенности мнения о том, что как военный капитализм, так и его искаженные рыночные отношения вносят вклад в рост дефицита и цен, вызывавший у многих очевидное беспокойство. При этом неспособность государства гарантировать снижение цен и улучшить снабжение только порождала ощущение его видимого безразличия к народному благосостоянию, продолжавшее выражаться на языке «чрезвычайной нужды». То же самое относится и к нормированию. Карточная система, особенно в городах, где наблюдался наиболее острый дефицит товаров, а спрос на них был особенно высок, могла лишь обеспечить равенство в лишениях для тех, кто не имел доступа к подпольным каналам снабжения. Короче говоря, в российских условиях нормирование и твердые цены на местном уровне могли выполнять свою функцию лишь в том случае, если бы продовольствие и другие товары первой необходимости удавалось запасти в достаточном количестве, если бы осуществлялся тщательный контроль за перевозками и распределением и если бы не имелось серьезных различий между твердыми ценами от местности к местности. П. П. Мигулин в журнале «Новый экономист» призывал к тому, чтобы рыночную торговлю самыми дефицитными товарами сменили государственные монополии. В статьях в «Речи» и «Русском слове» ему вторили его бывший коллега, марксист-экономист М. И. Туган-Барановский и профессор М. В. Бернацкий, будущий либеральный министр финансов в 1917 году. Сама же проблема оставалась нерешенной. Дефицит и рост цен сохранялись, как и порождаемая ими всеобщая обеспокоенность. По данным газеты «Русское слово», стоимость медицинской помощи с начала войны выросла на 1000 %. В Екатеринбурге, Смоленске, Двинске и Витебске из магазинов практически пропало мясо. В Самаре, как утверждала газета, 11 января «на городской рынок не прибыло ни одного воза с зерном». Редакторы издания тоже призывали к решительной борьбе с «продовольственным кризисом», опасаясь грядущей «катастрофы»[481]. Редакторы «Биржевых ведомостей» утверждали, что рост стоимости жизни приобрел «размах эпидемии». Нет никакой надежды, полагали они, что в скором будущем могут быть приняты эффективные меры контроля над ценами: «В деле дороговизны такая куча самых разнообразных звеньев, что совершенно немыслимо исправить одно звено, не тронув всей огромной цепи». Мигулин и его «Новый экономист» были с этим согласны. В ответ на это петроградские цензоры причислили «Биржевые Ведомости» к «желтой прессе» и ненадолго закрыли газету за публикацию «подрывных заявлений»[482].