В англоязычной литературе наибольшую известность получил Большой сюжет, который отражает либеральную точку зрения на политику верхов в переломный период зимы и весны 1916 года. В нем политика верхов представлена как совокупность личных и коллективных иррациональных поступков, упущений и злоупотреблений. При этом речь шла о дезорганизации и некомпетентности власти не только внизу, о порочном начальстве и никчемных служащих на железных дорогах, но и на самом ее верху: о легионе безответственных «дармоедов» в армейской ставке и при столичном дворе. Ярко выразил эту точку зрения консервативный либерал В. А. Маклаков. Он сравнил страну с автомобилем без тормозов, который несется по узкой горной дороге с «безумным шофером» за рулем. Лидер кадетов П. Н. Милюков ненавидел престарелого Горемыкина за его неизменное, начиная еще с 1905 года, противодействие Думе. Кроме того, разделяя мнение других лидеров партии конституционных демократов, он считал министра юстиции А. А. Хвостова «ставленником» реакционного Союза русского народа. Штюрмер, новый председатель Совета министров, был для него невеждой и дураком. Милюков обвинял его в германофильстве. Все поступки главы правительства он воспринимал как «глупость» или «измену». В ноябре 1916 года Милюков, ничего не стесняясь, говорил об этом с думской трибуны[462].
Схожий либеральный взгляд на власть в России можно найти и у проницательного наблюдателя, британского журналиста Бернарда Пэрса. Начало 1916 года он описывал как время «ужасающих промахов», как время «полной неразберихи и хаоса». По его словам, Штюрмер был пустым, бесчестным, трусливым и лживым человеком. Ясности и прямоте он почти всегда предпочитал уклончивость[463]. Как и Пэрс, либеральный русский экономист и историк М. Т. Флоринский, участник Первой мировой войны, раненый и получивший на фронте четыре награды, усматривал в назначении Штюрмера на пост председателя Совета министров важный момент в истории крушения Российской империи.
Штюрмер был вторым участником «министерской чехарды», в ходе которой в России в 1916 году сменилось четыре председателя Совета министров. Назначение главой правительства реакционера Штюрмера, бывшего новгородского, а затем ярославского губернатора, обер-камергера Императорского двора, человека, скептически настроенного по отношению к общественным организациям, стало потрясением даже для многих руководителей государства. Либерал А. Н. Наумов, ставший в 1915 году вместо Кривошеина министром земледелия, назвал его «ошеломляющим». Председатель Государственной думы М. В. Родзянко считал Штюрмера ничтожеством, которое привело страну «к гибели», а министр А. А. Хвостов — «человеком фальшивым, двуличным» и бесчестным[464].
Незадолго до отставки Горемыкина М. В. Родзянко обратился к нему с решительным письмом по поводу текущей ситуации в стране. Копию письма он отправил царю. Родзянко утверждал, что России «угрожает голод», что «неизбежна» остановка производства боеприпасов, а «победоносный дух русского народа и его вера в свои силы раздавлены бездействием властей». Он предупреждал председателя Совета министров о приближении «суровых и неумолимых» событий, «чреватых последствиями, которые могут оказаться губительными для чести и достоинства России»[465]. В глазах Родзянко, многих думских депутатов, государственных и политических деятелей надменный реакционер Штюрмер, опирающийся на Распутина, представлял собой полную противоположность власти, к которой страна могла бы иметь доверие. Военный министр А. А. Поливанов впоследствии говорил, что воспринял это назначение как начало конца[466]. Получив в апреле еще и должность министра внутренних дел — судя по всему, с подачи Распутина, — Штюрмер вместе с императрицей и ее «сумасшедшим старцем» прочно взял в свои руки рычаги государственной власти.
В большинстве своем сведения о влиянии Александры Федоровны и Распутина на политический курс в стране исходили от Поливанова и других бывших руководителей Российской империи. Они были допрошены следственной комиссией, учрежденной в 1917 году Временным правительством. Для Пэрса и других авторов, писавших о событиях в России в начале XX века, протоколы этих допросов стали особенно ценным источником. Официальные документы тогда еще не были опубликованы. Лишь немногое в этих материалах легко поддается опровержению. Директор Департамента полиции при Министерстве внутренних дел даже утверждал, что А. Н. Хвостов после назначения Штюрмера пришел к выводу о необходимости убить Распутина, и в подробностях описал этот заговор. Конечно, эти показания являются попыткой самооправдания. Вина за крах царской России в них возлагается на пагубное вмешательство Распутина и императрицы, на порочность Штюрмера, Сухомлинова, Горемыкина и Николая II. В этом отношении материалы комиссии вполне соответствовали политической культуре военного капитализма, в которой, естественно, вина возлагалась главным образом на некомпетентных государственных служащих, а не на социально-экономические неурядицы и тревоги, порожденные самим военным капитализмом.
Несомненно, ключевой проблемой, как указывалось в письме Родзянко царю, служило «катастрофическое состояние железнодорожного транспорта». «Повсеместными» были злоупотребления, в силу чего «Отечество было в опасности», даже несмотря на то что армия защищала его[467]. Как утверждали многие и в правительстве, и за его пределами, в широком распространении упущений и злоупотреблений на железных дорогах не было никаких сомнений. Однако корни проблемы лежали глубже. Они скрывались в огромной протяженности линий. Из них лишь одна Транссибирская магистраль стала главной артерией снабжения страны после того, как катастрофа в Галлиполи уничтожила всякие шансы на установление прямой связи через Черное море. Большинство из них было построено для нужд обороны. Но в 1914 году при организации работы как частных, так и казенных железных дорог в первую очередь исходили из их прибыльности. Предвоенные годы оказались чрезвычайно прибыльными и для государства, и для частных владельцев. Они породили надежду, что высокая прибыль сохранится и во время войны несмотря на боевые действия. Ожидание высокой прибыли от железных дорог стало основой прогнозов относительно государственных поступлений в 1914 году.
Министр финансов П. Л. Барк поддержал запрет на продажу алкоголя. Он полагал, что упущенные доходы можно будет возместить за счет дополнительных поступлений от железных дорог. В 1909–1913 годах прибыль от эксплуатации частных железных дорог выросла более чем на 100 %, с 147 до 307 млн руб. в год. Казенные железные дороги за этот же период дали государству более 1,5 млн руб., что сделало их одним из важнейших источников государственных доходов[468]. Поскольку ожидалось, что война будет короткой, ее влияние на транспорт и распределение продуктов питания и других товаров по стране сперва не рассматривалось как серьезная проблема. Не видели большой проблемы ни в изъятии значительной доли паровозов и подвижного состава с повседневной службы в различных регионах России и их переводе в прифронтовую зону вместе с большим числом железнодорожников, ни в возможном воздействии войны на государственные поступления и частные прибыли.
Дезорганизация работы железных дорог, безусловно, внесла заметный вклад в возникновение дефицита в России. Однако были и другие причины, приведшие страну к кризису. Российские финансы находились в опасном положении из-за того, что Барк не желал отменять золотой стандарт. Для того чтобы ослабить напряжение, в котором всю страну — от деревни до заводов — держал рост цен, с вздорожанием следовало вести эффективную борьбу. Проблемой было и снабжение армии. Кроме того, необходимо было преодолеть пропасть между верхами общества, определявшими политическую и экономическую жизнь в стране, и низами, теми, кто продолжал давать в армию новобранцев, едва ли не бесконечным потоком тянувшихся на поглощавший их фронт.
И русские либеральные политики (Родзянко, Милюков), и сторонние наблюдатели (Пэрс) справедливо указывали на недостатки российской власти, говорили об ошибках и злоупотреблениях, осложнявших распределение товаров. Но они упускали из виду целый ряд важных вопросов. Они ничего не говорили о социокультурной динамике производства и обмена товаров в условиях дефицита и потерь, о ее влиянии на доступность товаров первой необходимости, о проблеме рынков как механизмов сглаживания неравенства, дающих доступ к дефицитным товарам как в городской, так и в сельской России, о социальных протестах, порожденных экономическими проблемами. Они также упускали из виду то, что, пожалуй, было самым важным — конкретные вопросы регулирования цен, контроля над стремительным ростом стоимости жизни, финансирования войны и ослабления тревоги, ощущавшейся простыми людьми во всех концах империи.