Для тех, кто не носил на себе «шелк и бархат», как выразился А. И. Шингарев, новогодние праздники в 1916 году прошли в печали и унынии, особенно в Петрограде — впрочем, так же как и в Вене и Берлине и в большинстве городов Европы. Австрийцы с трудом пережили «брюквенную зиму». Из-за британской блокады, задушившей внешнюю торговлю Германии, там выстроились не менее длинные очереди за продуктами. Армейские командиры в обеих странах считали, что нехватка продовольствия оказывает решающее влияние на массовые настроения. Забастовки и акции протеста отражали нужду и озлобление во Франции, в Англии и, само собой, в Австрии и в Германии, даже если в России все это происходило в значительно больших масштабах. Во Франции каждое незначительное продвижение врага к Парижу порождало подозрения и в столице, и в близлежащих провинциях[441].

В Петрограде озлобленные продуктовые очереди напоминали о кризисе режима в 1905 году. В Германии и Австрии и особенно во Франции и Англии смысл войны казался достаточно ясным. Правительства этих стран в военные годы получали относительно широкую поддержку. В Англии и во Франции, в Австрии и в Германии власти свыклись с профсоюзами, обеспечивавшими массовое народное представительство в государственных органах. Кроме того, там функционировали конфликтные комиссии и другие институты, способные улаживать социальные конфликты, а также было налицо значительно более сильное народное доверие и к правительству, и к военному руководству. Во Франции Социалистическая партия дистанцировалась от забастовочного движения. Во главе Министерства вооружений стоял Альбер Тома, один из лидеров этой партии. В Англии результаты забастовок до самого конца войны в целом оставались благоприятными для рабочих, что закладывало основы будущих политических успехов Лейбористской партии[442]. В Германии и Австрии инфляция привела к сокращению реальных доходов населения, а растущий дефицит стал причиной серьезного раздражения некомпетентностью бюрократов только начиная с апреля 1917 года, когда в войну вступили американцы и на горизонте замаячил призрак поражения.

Что же касается России, то здесь, как было ясно и военным цензорам, и агентам Министерства внутренних дел, новогодние праздники 1916 года едва ли свидетельствовали о поддержке режима. Для солдат готовность сражаться теперь была тесно связана с надеждой на то, что даже скромные успехи русской армии могут вынудить Австрию и Германию к выходу из войны. Более того, зимнее затишье только обострило лишения и напряжение, связанное с ожиданием в контексте самых плачевных экономических условий. В глазах некоторых из тех, кто писал домой с просьбой прислать одежду и продукты, даже сражения, грозившие гибелью, казались предпочтительнее, чем жалкое существование в окопах среди грязи и подстерегающих болезней, особенно в затяжные периоды тревожной скуки, прерываемой внезапными артобстрелами. В то же время солдаты по всему фронту испытывали большое беспокойство за благополучие своих семей. В январе 1916 года ситуация со снабжением, кадрами и подготовкой все еще была неблагополучной.

В тылу, по мнению министра внутренних дел А. Н. Хвостова, снабжение товарами первой необходимости тоже было «особенно ненадежным», а общее положение — «глубоко неправильным» и «особенно нежелательным» при возможности «весьма опасных последствий»[443]. В деревне разовых выплат семьям раненых и убитых уже не хватало, чтобы облегчить страдания. В донесении из Тамбовской губернии утверждалось, что солдаты, приехавшие в отпуск, якобы говорили: «Мы теперь знаем, как взять землю». Из Саратова министру внутренних дел докладывали, что нехватка важнейших продуктов питания порождает крайнее беспокойство; в губернии возрастали «революционные настроения», особенно среди молодежи. Из Херсонской губернии министерство получало предупреждения о том, что местные отделения ультраправого Союза русского народа раздувают среди населения, особенно железнодорожников, ненависть к евреям и «прогрессивным элементам»[444]. В Богородске, небольшом селе, расположенном недалеко от Нижнего Новгорода, горожане совместно с бастующими разграбили лавки. В ходе столкновений с войсками, отправленными навести порядок, два человека погибли. Серьезные беспорядки произошли в Перми и в Челябинском регионе. С началом праздников, как и предсказывал Хвостов, волна новых беспорядков прокатилась по Москве и в других местах[445]. Царь, в середине декабря 1915 года выразивший личную озабоченность ситуацией в рескрипте, адресованном И. Л. Горемыкину, имел основания для беспокойства[446]. Хвостов в своих докладных записках предупреждал, что в Петрограде и Москве царит отчаянная нужда. Для обеспечения спокойствия в стране необходимо было принять «все меры». «Россия приближалась к настоящей катастрофе»[447].