По мере приближения зимы 1915/16 года нравственный и материальный раскол в России почти наверняка углублялся. Власти и Дума непрерывно получали письма и прошения от крестьян, жаловавшихся на огромные прибыли местных хлеботорговцев и сетовавших, что издержки войны своей тяжестью ложатся на плечи 18-летних уроженцев деревни. Некоторые требовали, чтобы после окончания войны восторжествовала «святая справедливость» в виде передачи крестьянам помещичьих земель в качестве компенсации за понесенные ими жертвы. Другие бранили местных полицейских, которые «не задеты войной [и] преспокойно, но преступно благодушествуют». Автор одной петиции требовал немедленно отправить на фронт 300 тыс. полицейских, жандармов и местных агентов Министерства внутренних дел. Даже министр земледелия Кривошеин связывал «рыночную проблему» российской деревни с безответственностью, неразберихой, спекуляцией, коррупцией и недовольством[428].

Между тем в начале осени российская глубинка столкнулась с доселе не виданным притоком беженцев, прибывших из зоны боевых действий в Галиции и еще сильнее обременивших местные общины. Например, в пункте помощи беженцам на железнодорожной станции Сухиничи к югу от Москвы горячее питание, хлеб и чай с сахаром в августе получили 33 700 человек, а в сентябре — втрое больше. Точно такой же наплыв беженцев наблюдался на других станциях в Московском и Киевском районах. Земский совет Уфимской губернии в октябре 1915 года телеграфировал руководству Земского союза, что он в состоянии разместить только 1 тыс. человек в день, при том что ежедневно прибывает 10 тыс. «Положение ужасающее, — сообщал совет. — Целые эшелоны не получают в пути питания». За несколько месяцев число беженцев и раненых превысило 2,8 млн человек[429].

Все более серьезные причины для беспокойства наблюдались и в армии. В солдатских письмах все чаще говорилось о коррупции, порождаемой скудным снабжением и высокими ценами среди военнослужащих, вынужденных платить за свое пропитание, о взятках, которые приходилось давать унтер-офицерам и прочим, чтобы иметь гарантию получения посылок, о вскрытых письмах, в которых явно были посланы деньги, об обвинениях в кражах, предъявлявшихся младшим офицерам, наживавшимся на продаже военного довольствия и лично ответственным за нехватку одежды, продовольствия и боеприпасов. Уверенности в том, что офицеры в массовом порядке пользуются нехваткой припасов ради личной наживы, вне зависимости от его обоснованности, хватало, чтобы вызвать негодование. Некоторые цензоры объясняли существенное ухудшение солдатских «настроений» подобным поведением и страданиями, которые оно вызывало. Прибытие в армию 4 млн новобранцев, мобилизованных в 1915 году, только усугубило проблемы нехватки вооружения и поставок. Многие из этих солдат наверняка прибыли на фронт, одолеваемые теми же опасениями и дурными предчувствиями, что и уцелевшие бойцы, в ряды которых они вливались. Резервисты, расквартированные в Петрограде и других городах страны, открыто сопротивлялись их отправке на фронт.

В письмах домой солдаты по-прежнему просили присылать им всевозможные вещи — перчатки и теплую одежду, белье, табак, бумагу и конверты, чай, сахар — весь ассортимент армейской лавки, хотя в ответ их родные чаще всего жаловались на «страшную стоимость жизни». Военные цензоры из 8-й армии, входившей в состав Юго-Западного фронта, докладывали, что в 40–50 % писем в конце октября 1915 года солдаты выражали беспокойство за благополучие своих семей[430]. Хотя возрастание тревог, сопровождавших все это и на фронте, и в тылу, оценить нелегко, осенью 1915 года оно наверняка становилось все более ощутимым, особенно по мере приближения новой зимы. В свою очередь, все сильнее давало о себе знать желание солдат, чтобы война наконец закончилась[431].

В этой связи одной из самых тревожных тенденций, отмечавшихся военными цензорами в конце 1915 года, было озлобление среди солдат, которое вызывала проводившаяся ими связь между дефицитом и коррупцией — как на фронте, так и в их городах и селах. В письмах, написанных в декабре 1915 года, выражалось удивление, что власти не предпринимают более серьезных мер, чтобы остановить спекулянтов, к которым принадлежат «наши коммерсанты и прочие акулы», как выразился один солдат. Другие, вернувшиеся из отпусков, были менее встревожены и в первую очередь писали о том, какой радостью для них стало свидание с родными[432]. Один из цензоров ссылался на мрачную шутку о том, что немцы не считают нужным штурмовать города, потому что их можно купить у русских генералов[433]. На других генералов возлагали вину в случаях, когда солдаты получали посылки, набитые деревяшками и камнями вместо ожидавшихся ими продуктов и теплой одежды. Повсеместным было взяточничество. Унтер-офицеры требовали по три рубля за неделю увольнения, по пять рублей за ослабление дисциплинарного наказания. Более крупные суммы уплачивались за то, чтобы избежать выполнения особенно обременительных обязанностей, или за перевод на новую должность, а за очень большие деньги — в одном случае речь шла о 420 рублях — можно было избежать военно-полевого суда или вовсе получить освобождение от службы. Цензоры допускали, что писем, содержавших свидетельства подобного рода, «несомненно», было бы намного больше, если бы их авторы не боялись быть опознанными. «Благодарю Бога, что у меня [есть] немного денег и я получаю провизию где только возможно, — писал один из них, — если получишь жалованье, то вышли мне денег, если не вышлешь, то здесь можно умереть»[434].

Как было ясно многим военным цензорам, ситуация со снабжением фронта в течение лета несколько улучшилась. Можно было утверждать, что к осени 1915 года положение во многих местах было намного лучше, чем годом ранее. Тем не менее во многих солдатских письмах встречались еще более громкие жалобы на скверное и скудное питание («Мы идем день и ночь и дорогой много людей умирает, потому что плохо кормят»; «Хлеба нет, даже совсем нет и достать негде, были по трое суток голодными, теперь дают по одному фунту в сутки, очень трудно переносить»; «Вот самый больной вопрос здесь: Как можно жить и выжить, если нельзя сесть за стол и не умереть с голоду?»)[435]. Наблюдалась также серьезная нехватка других видов довольствия, даже если с оружием и боеприпасами дело обстояло уже не так плохо, и вместе с тем усилились жалобы на некомпетентность офицеров в этом и прочих отношениях («дивизионер в артиллерийском до смешного ничего не понимает и при том везде суется и только мешает работать»)[436]. К довершению несчастья процесс вывоза погибших и эвакуации раненых после 17 месяцев войны так и не был толком налажен. Высокопоставленный чиновник и политик, заведовавший госпитальными поездами, князь Б. А. Васильчиков в рапорте, адресованном Генеральному штабу, в декабре 1915 года писал, что процедура эвакуации находится «в полном расстройстве». При том что давать подобного рода оценки затруднительно, уровень беспокойства по поводу всех этих проблем явно возрастал осенью 1915 года, предвещая новые грядущие трудности: «Мы лежим в грязи и болоте и мы ходим разутые и голые. Я тебе написал бы очень много, но это запрещено»[437].

Между тем Министерство внутренних дел незадолго до новогодних праздников начало получать от своих провинциальных агентов донесения о росте революционных настроений в российских городах и селах, особенно среди молодежи. Это вызывало такую озабоченность, что царь в ставке выразил по этому поводу тревогу, потребовав немедленно заняться решением проблемы дефицита[438]. Незадолго до Рождества министр внутренних дел А. Н. Хвостов лично обратился к председателю Совета министров Горемыкину с совершенно секретной запиской, в которой писал, что «тяжелый кризис в отношении съестных припасов в Петрограде в настоящее время чувствуется все острее и острее недостаток и в предметах первой необходимости вообще». Главный полицейский России выражал убеждение, что потребности России в провизии и топливе могут удовлетворить только сильные местные организации, опирающиеся на инициативу и авторитет городских и земских советов и руководимые государством. Хвостов считал себя обязанным указать, что в этом отношении правительство делало чрезвычайно мало.

Хвостов, которого нередко обвиняли в антисемитизме, также докладывал о «настойчивых слухах», будто бы праздники в Петрограде будут отмечены погромами и беспорядками. И на заводах, и на улицах, писал он, ведутся озлобленные разговоры о возможных грабежах. За несколько дней до Рождества в двух третях городских мясных лавок не осталось мяса на продажу. В других оно еще имелось, но, по слухам, его не хватало даже для постоянных покупателей. Была закрыта треть булочных из-за отсутствия муки и масла; большинство остальных работало всего по два-три часа по утрам. По словам Хвостова, в Петрограде наблюдался дефицит спичек, мыла, торфа, керосина, свеклы, сахара и других товаров повседневного спроса. За год с лишним до того, как аналогичные сцены стали прологом к падению трехсотлетней династии Романовых, полиция доносила о толпе из 500–600 разъяренных женщин, с бранью и проклятьями осаждавших мясную лавку после того, как слухи, что в нее должны завезти товар, оказались неправдой. Женщины ушли с пустыми руками и, как можно заподозрить, еще более разъяренные[439].

Таким образом, в последние дни 1915 года вопросом государственной важности стал отнюдь не рост фондового рынка, а вполне ощутимые последствия влияния, оказываемого дефицитом и потерями в расширяющемся контексте военного капитализма, на представления о справедливости, социальных жертвах, власти и целях войны как таковой. Как ярко выразился А. И. Шингарев,

то… нездоровое, то отвратительное явление, наблюдаемое в некоторых слоях общества, когда население начинает кутить и мотать, и покупать предметы роскоши в момент государственной беды, это явление… требует с собой борьбы… оно требует общественной борьбы, но и правительственной. Общество может сказать этим господам: вспомните, что вы граждане России, вспомните, что в настоящее время идет война, вспомните, что люди бьются из последних сил, как не стыдно вам таскать на себе шелк и бархат, как не стыдно вам украшать себя каменьями![440]