Несмотря на то что резолюция Московской городской думы с протестом против роспуска Государственной думы так и осталась неуслышанной, не менее мощная поддержка, полученная последней от других местных дум, знаменовала важный момент в процессе общей мобилизации «ответственной публики». Впервые с начала войны легальные политические протесты, выражавшиеся посредством формальных резолюций местных дум, сопровождались забастовками и демонстрациями протеста, которые было строго запрещено проводить с аналогичными политическими целями. При этом грань между легальными и нелегальными процессами не только была размыта на улицах и на предприятиях, но и публично проведена вдоль четких социальных границ, отделявших рабочих от городских социальных «верхов». То, что дозволялось последним, для рабочих обернулось арестами. В секретном письме Горемыкину от 3 сентября 1915 года военный министр Поливанов писал про «подлые действия нашей полиции, порождающие враждебное отношение к представителям власти и слухи о провокационной деятельности ее агентов, особенно нежелательные в настоящее время… [что] отражается крайне тяжело на боевых действиях нашей армии». Обращаясь к председателю Совета министров и как военный министр, и как глава Особого совещания по обороне, он потребовал, чтобы Горемыкин принял «экстренные меры» для устранения причин рабочих волнений[397].

В этом отношении военный министр с позиций формальной государственной власти вторил точке зрения провинциальных делегатов состоявшегося в июле Первого съезда ВПК, которые добивались непосредственного присутствия рабочих в комитетах всех уровней. По их мнению, не было «более важного вопроса», чем этот, препятствовавший работе ВПК. Следовало перестать относиться к рабочим всего лишь как к объектам мобилизации, что позволило бы использовать их для рационализации производства и снабжения армии оружием[398]. Значение, которое делегаты от местных ВПК придавали этому вопросу, свидетельствовало о сдвиге в отношении этих и прочих активистов к «рабочему вопросу»: в их глазах он перестал сводиться к социальному и политическому сопротивлению, превратившись в общий социал-демократический вопрос привлечения представителей рабочих к принятию решений, связанных не только с военным производством, но и вообще с управлением страной, то есть вопрос, который служил ключевым элементом Большого социал-демократического повествования.

В то же время в правительственных и промышленных кругах «рабочий вопрос» получил совершенно иное наполнение. Вопрос милитаризации частных военных заводов и их рабочих открыто обсуждался уже к 1915 году[399]. Руководители Совета съездов и прочие, впервые громко заговорив о том, что станет принципиальным элементом большевистской военной промышленности в годы Гражданской войны, призывали к мобилизации рабочей силы путем подчинения всех рабочих оборонных предприятий военным правилам и законам. Призванные в армию рабочие должны были получить назначение на свои предприятия и нести воинскую службу на рабочем месте. Обязательными должны были стать три восьмичасовые смены. Властям следовало признать, что подобная милитаризация военного производства была «таким же государственным делом, как и непосредственное участие в военном конфликте». Более того, цель здесь заключалась не только в повышении объемов производства, поскольку милитаризация должна была иметь «крупное значение, если бы на заводах возникали какие-либо волнения. Пока такие опасения не имеют еще реальной почвы, но очевидно вводить эту меру, когда начнутся какие бы то ни было волнения, будет поздно»[400]. Кроме того, милитаризация позволила бы намного шире использовать пленных немцев и австрийцев, особенно в угольных шахтах и железных рудниках[401]. Согласно указам Госсовета, изданным вскоре после начала войны, пленных разрешалось использовать под надзором военных только на таких работах, как расчистка железнодорожных путей после снегопадов[402]. Но уже весной 1915 года комитет, организованный министром путей сообщения Рухловым, указывал, что, хотя к «принудительной работе» следует обращаться лишь в «исключительных случаях», использование труда военнопленных либо «желтых рабочих» с Дальнего Востока было бы «крайне желательно»[403].

Горемыкин и Совет министров, опасаясь спровоцировать новые волнения среди рабочих, в начале 1915 года все еще выступали против милитаризации, хотя слово «милитаризация» все чаще встречалось в политическом словаре режима. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков, младший брат либерального юриста и члена Кадетской партии В. А. Маклакова, предупреждал, что милитаризация наверняка вызовет ожесточенные протесты. Особая комиссия, организованная Военным министерством с целью изучения этого вопроса, рекомендовала использовать принудительный труд военнопленных под общим надзором со стороны Военного министерства. Губернаторы и ряд особо поименованных должностных лиц, наряду с Министерствами земледелия, путей сообщения, и торговли, и промышленности, могли подавать заявки на передачу в их распоряжение рабочих бригад военнопленных. Местное военное начальство при желании могло направлять такие бригады в подчинение земским советам, руководящим должностным лицам и даже частным предпринимателям. Тем самым делался серьезный шаг в сторону милитаризации и ее преимуществ[404].

Кроме того, вопрос о милитаризации производства как альтернативы воинскому призыву обсуждался в Особом совещании по обороне. Родзянко в качестве позитивного примера ссылался на Францию, где существовал такой вариант несения воинской службы. Подобно Горемыкину, многие члены Особого совещания полагали, что такая мера спровоцирует новые волнения среди тех, кто будет работать рядом с их товарищами, оказавшимися в рядах трудовой армии[405]. Однако большинство, похоже, передумало после новых забастовок, охвативших важные Тульские оружейные заводы к югу от Москвы и несколько крупных заводов в самой Москве. В начале августа 1915 года был составлен подробный план мер, призванных не позволить рабочим оборонной промышленности уходить со своих предприятий. Он наделял заводскую администрацию правом требовать обязательных сверхурочных работ, включая ночную работу, и ослаблял ограничения по части найма женщин и несовершеннолетних[406].

По мнению московского прогрессиста и текстильного магната А. И. Коновалова, серьезным изъяном этого плана служило то, что в соответствии с ним создавались две совершенно разные категории рабочих, нередко в пределах одного завода: обязанные (работать) и необязанные. Это могло лишь породить новые трения и сорвать любые попытки повысить производительность. В глазах Гучкова и других членов ЦВПК, угроза того, что милитаризация производства выльется в новые социальные волнения, усугублялась все более широким привлечением военнопленных к работе в «милитаризованных цехах». Эта точка зрения нашла отражение в секретном докладе, адресованном Совету министров, где подробно описывалось возмущение, проистекавшее из использования труда пленных[407]. Важной задачей было найти такое сочетание «принудительного» и «вольного» труда, которое бы реально повышало производительность. Тем не менее в конце июля 1915 года ЦВПК одобрил отправку 100 тыс. пленных на работу в шахтах. Милитаризация рабочей силы и производства, а также принудительный труд представлялись «решениями» проблемы роста производительности в промышленности[408].

В глазах многих членов ВПК, особенно тех, кто сочувствовал социал-демократии, все это затрагивало еще более важный аспект «рабочего вопроса»: рабочих в качестве одной из «живых социальных сил» страны следовало непосредственно привлекать к решению проблем, стоявших перед Россией, наряду с представителями торговли и промышленности. Нужно было, чтобы представители от рабочих заседали в местных ВПК, при этом требовалось, чтобы и сам ЦВПК выразил свое уникальное и чрезвычайно полезное мнение по поводу вопросов производительности, ставок заработной платы и преимущества использования военнопленных в качестве рабочей силы. Ко всему прочему это позволило бы иметь подобие неформального форума для оглашения жалоб и, возможно, посредничества при их рассмотрении.

Наладить взаимоотношения «между рабочими и заводоуправлением» призывал Особое совещание по обороне промышленник и финансист Путилов. Он полагал, что во время войны отсутствие связи «между рабочими и заводоуправлением» может иметь для страны лишь «отрицательные последствия», как было в 1905 году. Участие же выборных заводских представителей позволило бы избежать эскалации протестов. С ним был согласен председатель Думы Родзянко. Дарование рабочим права избирать своих заводских представителей способствовало бы решению таких более широких задач, как улаживание конфликтов и достижение социальной стабильности[409].

В свою очередь, ЦВПК всерьез занялся вопросом представительства от рабочих, опять же с почина Коновалова. Этот московский промышленник из партии прогрессистов был уверен, что попытки милитаризации в любом случае окажутся безуспешными, если в этом процессе не примут непосредственное участие делегаты от рабочих. Наряду с другими членами ЦВПК, включая специалиста по сельскому хозяйству либерала Н. Н. Кутлера и инженера П. И. Пальчинского (который впоследствии входил в состав Временного правительства и продолжал работать в Советской России до своего ареста в 1928 году), он осознавал, что этот вопрос осложнялся тем, что у рабочих не было легальных организаций, позволявших им выбрать своих представителей, — то есть профсоюзов. Тогда ЦВПК выступил с предложением, чтобы в его состав могли войти рабочие. Как выразился функционер харьковского ВПК П. П. Козакевич, отчасти проблема дефицита и инфляции заключалась в том, что наряду с чрезмерным пьянством «наши рабочие, в общем, сильно разбогатели» и что они — «темные, горнорабочий не отдает себе отчета в том, что он делает, он не сознает, что он является тем же воином великой армии, и что без его труда наша армия не может победить врага». И для него, и для других превращение рабочих в политическую силу (против чего, скорее всего, выступили бы Горемыкин и Совет министров) представляло собой важнейший элемент национальной мобилизации России, необходимую основу успехов на фронте и политической стабильности в стране в целом[410].

Эта перспектива выкристаллизовалась в конце лета 1915 года в качестве ключевого элемента и либерально-демократического, и социал-демократического понимания «рабочего вопроса». В его основе лежало убеждение, что наиболее эффективным способом движения вперед была отнюдь не милитаризация, а посредничество. Не признавая права рабочих на избрание представителей и организацию забастовок, власти лишали себя четкого и действенного механизма для улаживания законных претензий, включая проблемы заработной платы и посягательства на личное достоинство, особенно в случае женщин. Кроме того, согласно социал-демократической позиции по этому вопросу, включение выборных представителей от рабочих в состав ВПК позволило бы оживить профсоюзное движение, обеспечить достижение конкретных и понятных целей и тем самым повысить уровень осознания рабочими силы, присущей им как классу, и ее значения для политического и социал-демократического будущего России. (Как мы увидим далее, посредничество стало основой и трудовой политики Временного правительства после того, как Шингарев, Коновалов и прочие фигуры из списка «ответственных» кандидатов на министерские должности, составленного Прогрессивным блоком, пришли к власти в 1917 году.)

Однако здесь скрывались две проблемы, лишь одна из которых к тому моменту была вполне осознана. Было ясно, что между самими рабочими нет единства в отношении того, отвечает ли участие в работе ВПК их социальным и политическим интересам. На заводах явно возрастала поддержка В. И. Ленина и большевиков. Кроме того, при всей затруднительности количественных оценок, в рядах рабочих, особенно среди квалифицированных промышленных рабочих Петрограда, Москвы, Харькова и других центров индустриального производства, все сильнее пускало корни представление о капитализме и о буржуазии, основанное на идее об антагонистических классах. Отчасти в этом отражались успехи радикальных социал-демократов в период революционных событий 1905–1907 годов. С другой стороны, такие взгляды неизбежно порождались сословной основой самодержавной Российской империи, где социальное положение человека в производственном процессе по-прежнему определяло его политические права. Несмотря на обещания, данные режимом в октябре 1905 года, закон о выборах в Государственную думу все равно ставил рабочих и крестьян в крайне неравноправное положение по сравнению с владельцами собственности или теми, кто в силу рождения формально принадлежал к числу аристократии и помещиков — всеми теми, кого все чаще называли просто «буржуазией».

Менее очевидным осенью 1915 года было то, что попытки милитаризации производства привязывали прогрессивную российскую буржуазию к политике и целям царского государства. Если ВПК отныне играли ключевую роль при выдаче государственных заказов и распределении ресурсов, то одновременно с этим в них все чаще видели звенья ненавистной государственной системы, как бы настойчиво они ни требовали ее реформирования. При взгляде с рабочего места милитаризация представала в ином свете, чем при взгляде из кабинетов ЦВПК на Литейном, 46. В этом отношении отсутствие эффективных профсоюзов, конфликтных комиссий и прочих представительных институтов тоже создавало разницу между «рабочим вопросом» в России и его аналогами в Англии, Франции, Австрии и Германии. В 1915 году милитаризация в различных формах и разными способами навязывалась рабочим и предприятиям и в этих странах. Французские, немецкие, австрийские и английские рабочие оказывали ей сопротивление в виде кровавых забастовок и трудовых протестов. Тем не менее во всех прочих воюющих державах все же существовали институционализированные механизмы улаживания конфликтов, снижавшие уязвимость государства. В России же все забастовки летом 1915 года носили политический характер вследствие завуалированного противостояния забастовщиков государству, пусть даже их формальные требования были чисто экономическими. Эта разновидность социального протеста, повсюду признаваемая в качестве «законной», в России с готовностью запрещалась и подавлялась в качестве оппозиционной политической деятельности.

Поэтому не стоит удивляться, что прогрессивные функционеры ВПК и прочие деятели вскоре столкнулись с тем, что сами рабочие сопротивлялись их включению в состав комитетов сильнее, чем некоторые члены правительства. Среди рабочих петроградских металлообрабатывающих заводов явно не было единства по вопросу о выгодах «сотрудничества» с «буржуазией». Кроме того, те форумы, которые им удавалось организовать, все чаще превращались в арены для выражения антивоенных настроений или вовсе открытых протестов. Фабричным инспекторам становилось все труднее провести четкую грань между «экономическими» и «политическими» забастовками. Гучков, Коновалов и другие члены руководства ВПК оказались в неловком положении: поддерживая принципы посредничества и требуя их институционализации, они в то же время опасались предоставлять трибуну громким антивоенным высказываниям и призывам к революционным изменениям. Делегаты от рабочих, вошедшие в ВПК, рисковали оттолкнуть от себя своих избирателей, полагаясь на поддержку и влияние руководства ВПК в своих попытках добиться повышения зарплат и улучшения условий работы, особенно в контексте роста стоимости жизни.

История сопротивления рабочих попыткам ввести их в состав ВПК осенью 1915 года хорошо изложена в источниках и исследованиях[411]. Несмотря на все усилия членов ЦВПК, особенно москвичей, одна из «живых социальных сил» Российской империи, как порой называли представителей рабочих профессий, решительно отказывалась участвовать в деле мобилизации промышленности в прямом сотрудничестве с «буржуазными» ВПК. Оппозиция этому участию продолжалась на протяжении всей осени. Когда выборщики с петроградских заводов в конце ноября наконец смогли собраться, чтобы отобрать своих делегатов, 67 человек проголосовали «против» и покинули собрание. Многие промышленники и должностные лица государства тоже были против, несмотря на решительные выступления «Вестника финансов», главного российского финансового журнала, и взвешенные аргументы Коновалова, обращенные к Особому совещанию по обороне:

Представительство рабочих групп в своих комитетах не столько вызывается их классовыми интересами, сколько в интересах государства, так как участвуя в общей дружной работе, рабочие несомненно придут к сознанию необходимости спокойно относиться к происходящим событиям и более интенсивно работать на оборону, оберегая нашу мобилизованную промышленность от всяких неустройств и возможных перерывов в производстве предметов обороны[412].

Однако ЦВПК лишь 2 декабря 1915 года наконец удалось ввести в свои ряды десять представителей от рабочих. Еще шестеро стали членами влиятельного Петроградского районного комитета. Впрочем, к тому моменту грани социального конфликта обозначались уже четче. Взаимные задачи экономической мобилизации и социального посредничества решались в контексте возраставшей поляризации, которая сама по себе укрепляла антагонистические социальные идентичности. Злободневные задачи мобилизации и посредничества в реальности становились более трудноразрешимыми. И многие, как из числа членов правительства, так и из близких к нему кругов, выбирая между посредничеством и мобилизацией, теперь рассматривали мобилизацию как намного более простое «решение» проблем производства и производительности, а также, что более важно, проблемы контроля над несогласными и поддержания социального порядка[413]. И большевики впоследствии придерживались того же мнения.