Почти с самых первых дней войны язык «чрезвычайной нужды» начал проникать за пределы прифронтовой зоны. 29 июля 1914 года Военное министерство направило в Совет министров план борьбы с дефицитом, предполагавший введение на казенных оборонных предприятиях «особого положения». Был составлен список заводов, арсеналов и цехов, рабочие которых лишались права увольняться и в случае прогулов или небрежной работы подлежали суровому наказанию, включая немедленную отправку на фронт. Кроме того, в ГАУ был подготовлен список из двадцати двух частных оружейных заводов, на которых следовало ввести такой же режим. 3 августа Совет министров одобрил эти планы, но отложил их немедленное проведение в жизнь. Ограничились тем, что армейские и флотские заказы объявлялись приоритетными для промышленных предприятий. Если же те не выполняли этого требования, им грозила конфискация[305]. Когда вопрос об особом режиме снова был поднят в декабре 1914 года, Совет министров опять не пожелал его вводить, согласившись с министром внутренних дел Н. А. Маклаковым, что такая мера может спровоцировать волнения среди рабочих[306]. Под нажимом со стороны военного командования правительство вместо этого рассмотрело вопрос об учреждении при Военном министерстве Особой межведомственной конференции по вопросу о милитаризации производства и присвоении рабочим и администраторам статуса воинской службы, хотя первые реальные шаги в этом направлении были предприняты только спустя пять месяцев, после галицийского разгрома[307].

Пренебрегая военной промышленностью, правительство и армейское командование в то же время предприняли меры для снабжения армии продовольствием и кормом для лошадей. В соответствии с новыми правилами и приказами на свет появился небольшой легион из местных должностных лиц, имевших полномочия на заготовку зерна и овса. Поскольку их главной задачей было накормить армию, они не были обязаны думать о том, как их закупки могут повлиять на доступность продовольствия для местного населения. Кроме того, они не особенно утруждали себя вопросом перевозок. В то же время от фронтовых командиров ожидалось, что они сами позаботятся о пропитании для своих частей. После того как выяснилось, что закупки не обеспечивают армейских потребностей, по указу от 8 декабря 1914 года командующие военными округами получили расширенные права на то, чтобы в случае крайней необходимости проводить реквизиции на территориях, подконтрольных военным властям[308]. Неудивительно, что реквизиции вскоре стали обыденностью и даже нормой по всему фронту, вне зависимости от того, насколько неотложными считали эти мероприятия сами командиры.

В то же время общая ответственность за обеспечение продовольствием и прочими невоенными товарами за пределами прифронтовой зоны была возложена на А. В. Кривошеина, Главноуправляющего землеустройством и земледелием. Позднее он стал министром земледелия и ошибочно полагал, что созданная им система работает хорошо[309]. Кривошеин считался многими одним из самых либеральных и компетентных людей в правительстве. Он имел тесные связи с такими депутатами Думы, как А. И. Шингарев, такими либеральными промышленниками, как масон и лидер партии прогрессистов А. И. Коновалов, которого в 1917 году назначили министром торговли и промышленности, и такими вождями Земского союза и Союза городов, как князь Г. Е. Львов, который после Февральской революции стал министром-председателем Временного правительства. Под руководством Кривошеина из чиновников Министерства земледелия было сформировано Главное управление с отдельными подразделениями, занимавшимися зерном, мясом, рыбой и овощами. Его сотрудники были уполномочены закупать соответствующие товары в кредит непосредственно у местных производителей[310]. Однако, как продемонстрировали два ведущих специалиста по этой теме, сама эта задача вскоре вывела чиновников ведомства Кривошеина в «первые ряды» бойцов на еще одном важном российском фронте — том, где шла борьба за заготовки продовольствия и его распределение. Совет министров намеревался решить проблему снабжения продовольствием такими административными и законодательными мерами, которые шли вразрез с усилиями военных в этой сфере и к тому же наверняка осложняли вопрос поставок по мере роста дефицита[311].

Дело обстояло таким образом отчасти потому, что и военные должностные лица, и местные министерские агенты по заготовкам были вправе устанавливать закупочные цены на зерно. В категорию «зерно» входило семь различных видов продукции, включая пшеницу, рожь и овес. В сентябре 1914 года Совет министров постановил, чтобы поставки всех военных товаров, включая продовольствие, осуществлялись на основе «нормальных цен на продукты и товары». Впрочем, отныне какого-либо четкого соотношения между «нормальными ценами» и себестоимостью уже не существовало. Цены могли существенно различаться от местности к местности. Поэтому закупочные цены, установленные армейскими должностными лицами, зачастую были ниже тех, какие были готовы платить купцам или продавцам другие покупатели. Неудивительно, что торговцы все чаще утаивали хлеб и прочие продукты питания с целью их продажи на сторону[312]. Однако твердые цены не устанавливались вследствие непрактичности этой меры, так как в разных местах цены были разными. Верховное главнокомандование уже в октябре 1914 года уведомило председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, что в случае установления твердых цен местными агентами ведомства Кривошеина это сильно осложнит заготовки, производимые армейскими командирами. Кроме того, представители Верховного главнокомандования выражали опасения, что рост спроса на хлеб и неурядицы на транспорте вообще сделают нормальное снабжение армии невозможным[313].

И хотя эти первые признаки инфляционного давления уже посылали тревожный сигнал, правительство было еще не готово к всестороннему рассмотрению вопроса о твердых ценах. Одной из причин, опять же, было то, что совокупные оценки производства зерна за 1914 и 1915 годы не содержали указаний на серьезный дефицит. После того как вывоз зерна за границу был приостановлен, а летняя жатва 1914 года завершилась, Кривошеин и его подчиненные ожидали, что в случае недолгой войны армейские потребности можно будет удовлетворить без серьезного ущерба для внутреннего рынка. Спустя год с лишним он полагал, что проблема с поставками продовольствия порождена в первую очередь расстройством транспорта[314].

Между тем в начале января 1915 года Министерство внутренних дел получило петицию от региональных губернаторов, обеспокоенных ростом дефицита. Они требовали, чтобы в порядке гарантии достаточного снабжения продовольствием подчиненных им губерний их агенты получили право реквизировать хлеб у торговцев-спекулянтов, скрывавших его, чтобы позже перепродать по более высоким ценам. (Сообщения об этом готовились для публикации в печати, но не пропускались цензорами[315].) Более того, поначалу откровенные реквизиции вместо поставок по контрактам, заключенным с представителями армии, все еще были относительной редкостью вдали от линии фронта. В глазах неуступчивых торговцев угрозы реквизиций хватало, чтобы не тянуть с продажей. Однако проблема снабжения не исчезала, и, помимо того что реквизиции делались обыденностью, связанные с ними практики, включая оплату реквизированного товара, вполне предсказуемо становились все более жесткими. При этом поблизости от фронта непосредственные потребности солдат все чаще удовлетворялись путем откровенных конфискаций, поскольку задержки с поставками и транспортные проблемы вынуждали искать альтернативу. Официально могли быть конфискованы — то есть отобраны без компенсации — только товары, брошенные сбежавшими хозяевами. На практике же грань между покупкой и конфискацией во многих городах и торговых центрах была очень тонкой или вовсе исчезала — по крайней мере, так утверждали некоторые озлобленные торговцы. В австрийской Галиции русские командиры прибрали к рукам столько товаров, что некоторые беспечно сообщали об отсутствии возможности хранить их или заплатить за них. Эти командиры считали, что в этом отношении поступают правильно, поскольку подозревали, что эти товары — продовольствие, хлопчатобумажные ткани, кожа и даже такое сырье, как каучук, — в громадном количестве нелегально переправляются в Германию, что наносит сильнейший ущерб не только делу обороны, но и общему экономическому благополучию России. Их гнев быстро обратился на железнодорожников, которых подозревали в сговоре с евреями-спекулянтами[316].

Затруднительно сказать, насколько распространенными эти трения были уже летом 1915 года или в какой степени во всей прифронтовой зоне и за ее пределами местные должностные лица, торговцы зерном и крестьяне были вовлечены в саботаж поставок хлеба и в незаконную торговлю. Впрочем, очаги коррупции почти наверняка укреплялись во многих местах, особенно вдоль железных дорог. Некоторые должностные лица саботировали поставки продовольствия даже в другие части своих губерний, опасаясь того, что в противном случае не получится удовлетворить местные потребности. Торговцы пользовались ростом обеспокоенности, чтобы еще сильнее поднять цены, даже если для этого требовалось особое разрешение (читай: особые взятки). Накладные, посредством которых торговцы подтверждали, что зерно отправлено в специально отмеченных товарных вагонах по указанным адресам, попросту подделывались[317]. Армейские потребности явно отступали не только перед алчностью спекулянтов, но и перед врожденным стремлением оказывать противодействие политике, считавшейся невыгодной с точки зрения местных интересов. В этом отношении торговцы и чиновники из провинциальных хлебопроизводящих городов воспроизводили практику местных общин во многих частично коммерциализированных экономиках, перекачивающих товары с конкурентных национальных и региональных рынков в монополистические местные сети или на черные рынки с целью их распределения. При этом, разумеется, оборона страдала, а цены росли. Возникновение черного рынка едва ли было уникальной чертой воюющей России, но подобная ситуация была также связана с отсутствием планов по мобилизации промышленности и контролю над распределением, а также с прекращением внешней торговли. Вдобавок положение усугубляли узкие места на железных дорогах.

Ряд промышленников и представителей торговли, включая харьковского промышленника Н. Ф. фон Дитмара, председателя Совета Съезда горнопромышленников Юга России, следили за развитием событий со все большим беспокойством. Его тревогу разделяли Н. Н. Кутлер и другие члены объединявшего промышленников Совета съездов. По мнению фон Дитмара, сокращение численности углекопов, вызванное войной, оказывало критическое влияние на снабжение топливом и его стоимость, а соответственно и на рост стоимости большинства других товаров. Ему вторили ведущие петроградские промышленники из Петроградского общества заводчиков и фабрикантов. Фон Дитмар уже в начале 1915 года призывал прибегнуть к «принудительным работам» и другим особым мерам, направленным на рост производства, включая доставку «„желтой“ рабочей силы» из Китая, которой можно было платить мало или не платить вовсе. По его мнению, «крайне желательно» было использовать немецких и австрийских военнопленных, чтобы увеличить выработку в шахтах и на других предприятиях[318]. Ведущие московские промышленники вслед за Кутлером и фон Дитмаром требовали вернуть квалифицированных рабочих с фронта к станкам. Кроме того, они призывали власти решить проблемы на железных дорогах и принять меры против инфляции.

Наиболее осведомленными из числа встревоженных этими проблемами были экономисты и общественные деятели, связанные с московским Обществом имени А. И. Чупрова для разработки общественных наук, названным в честь одного из ведущих русских экономистов и статистиков. Среди них выделялся земский экономист с сильными меньшевистскими симпатиями В. Г. Громан, который впоследствии занимал видное место и в революционных правительствах 1917 года, и при большевистском режиме. Громан, крупный и безукоризненно честный человек (как впоследствии вспоминал его друг и коллега, экономист Н. М. Ясный), уже в 1914 году усматривал в росте цен серьезную угрозу, особенно для благополучия промышленных рабочих и их семей. Его также беспокоило воздействие роста цен на российский тыл и на поддержание общественного порядка. Наряду с другими умеренными левыми Громан опасался того, что в случае хотя бы частичного возобновления забастовок и волнений среди рабочих они с легкостью могут выйти из-под контроля, если заработки не будут поспевать за ценами, что впоследствии сыграет на руку большевикам. При поддержке знаменитого статистика А. А. Чупрова, профессора Петербургского политехнического института, сына А. И. Чупрова, Громан уже осенью 1914 года организовал Комиссию по изучению современной дороговизны.

Группа Громана столкнулась с серьезными проблемами. Точные данные были труднодоступны. Цены на важнейшие товары широко варьировались и внутри губернии, и между регионами, считавшимися «производящими» и «потребляющими»; понятно, что в производящих регионах тоже были свои потребители. Из рыночных колебаний соответствующих цен как в пространстве, так и во времени было трудно вывести осмысленные средние величины. И все же Громан с коллегами прилежно трудились в попытках уловить, в сущности, постоянно ускользающую цель. В первом из трех итоговых томов, изданных в начале 1915 года, он и его комиссия указывали, что если над ценами в ближайшее время не будет установлен контроль, царский режим не сумеет справиться с последствиями. Некоторые считали членов комиссии чрезмерными алармистами. И лишь в июне 1915 года, когда комиссия представила дополнительный доклад на крупном собрании общественных деятелей, ее точка зрения начала получать отклик. Новые данные, многие из которых были опубликованы в газетах, свидетельствовали о дальнейшем стремительном росте цен на товары первой необходимости. Как показывает Аарон Ретиш, в Вятской губернии цены на важнейшие товары сильно выросли уже к концу 1914 года — так, цена на рожь в некоторых частях губернии поднялась на 40 %[319].

В этих обстоятельствах разговоры о «чрезвычайной нужде», опять же, приобретали все больший вес не только вследствие социального статуса обеспокоенных, но и, подобно вопросу военных поставок, порождали свои собственные реалии. Откровенные выражения озабоченности громко прозвучали в январе 1915 года на однодневном заседании Государственной думы, созванном для формального утверждения государственного бюджета. Такой осведомленный деятель, как А. И. Шингарев, к тому времени игравший заметную роль в Бюджетной комиссии Думы, разделял убеждение своего коллеги по Кадетской партии П. Н. Милюкова, что правительство либо «обманывает» их, скрывая истинное состояние дел, либо само не понимает, что происходит, и потому «органически неспособно» исправить положение[320]. По мнению Шингарева, продолжавшего председательствовать на заседаниях Бюджетного комитета даже во время думских каникул, экономическая ситуация в России явно ухудшалась. Промышленники и коммерсанты больше не получали частных займов из-за границы, что практически положило конец краткосрочному коммерческому кредиту. Производство повсюду находилось в расстройстве из-за того, что в армию без разбора призывали рабочих, без которых невозможно было обойтись на производстве. На транспорте царил хаос. П. Л. Барк и Министерство финансов призывали выдавать кредиты непосредственно предприятиям. Такими же требованиями осаждали Министерство промышленности и торговли и Министерство путей сообщения. Как признавал Совет министров, русская пресса была заполнена дискуссиями о бесхозяйственности муниципальных органов, нехватке товарных вагонов, но в первую очередь о «стеснительных распоряжениях» местных должностных лиц[321].

Больше всего министры опасались того, что пресса будет «агитировать толпу». Они хотели донести до общественности не то, что принимают сколько-нибудь масштабные меры к решению проблемы, а то, что рост цен — обычное явление во всех воюющих странах, и в России в этом отношении не происходит ничего исключительного. Министерское Информационное бюро получило указание подготовить официальное заявление по этому поводу[322]. Таким образом, собственно рост цен, повсеместно наблюдавшийся весной 1915 года, опять же, в некоторых отношениях был не столь важен, как соответствующий дискурс, особенно на страницах ведущих газет и журналов истеблишмента, таких как «Биржевые ведомости» и «Новый экономист».

Кроме того, язык «чрезвычайной нужды» все чаще находил отражение в прошениях, поступавших в различные министерства и учреждения от людей, описывавших свое «чрезвычайное» и «отчаянное» положение, и новых комитетов, созданных с целью облегчить участь «новых бедных» и оказывать материальную помощь солдатским семьям в дополнение к скромным государственным пособиям. Ходили слухи об утаивании товаров и других безобразиях. В начале июня 1915 года начальник штаба 6-й армии докладывал, что телеграфные сообщения убедили его в продолжающейся массовой отправке в Германию русско-немецкими фирмами и прочими приспешниками немцев продовольствия, кожи, хлопчатобумажных тканей, металлических изделий и других товаров, что «приносит колоссальный вред экономическому благополучию губерний и столиц в смысле вздорожания жизни»[323]. Между тем солдаты на фронте изливали в письмах свое беспокойство тем, что рост цен ставит их семьи под удар. В преддверии летней жатвы «почти в каждом письме» выражалось страстное желание вновь увидеть свою семью и родной дом. Многие мечтали, чтобы война поскорее кончилась и у них появилась такая возможность — военные цензоры нередко трактовали эти настроения как безусловную готовность сражаться до победного конца[324].

К концу весны и началу лета 1915 года и общественные организации, и государственные учреждения по всей стране тоже были завалены просьбами о помощи. «После мобилизации мужа 4 апреля 1915 г. осталась с двумя детьми: 10 и 2 года; остались без каких-либо средств к существованию, и имею лишь весьма незначительную поддержку в получении части жалования моего мужа», — писала в апреле 1915 года в организованный Министерством финансов комитет для оказания помощи солдатским семьям Параскева Никитина, муж которой два месяца назад был призван в армию. Другая просительница писала: «Оставшись после его [мужа] ухода на службу с тремя детьми, мне приходится испытывать крайнюю нужду в жизни ввиду ежедневно возрастающей дороговизны продуктов первой необходимости, ввиду крайне бедственного моего положения». Жена раненого рабочего, после демобилизации из армии неспособного трудиться вследствие физической слабости, вместе с семьей оказалась в «весьма затруднительном положении», поскольку вследствие дороговизны «не только на лечение, но не хватает и на пропитание». Другие, ссылаясь на «чрезвычайную нужду», просили о вспомоществовании хотя бы в сотню рублей. В середине апреля 1915 года думские лидеры получили петицию, подписанную 24 женщинами. Они утверждали, что «умирают от голода», так как вследствие роста стоимости жизни остались без средств к существованию[325].