Вскоре после начала войны громадные территории к востоку от прогнозируемой линии фронта были подчинены непосредственно военной администрации. Командиры получили практически неограниченные полномочия в деле снабжения своих войск из местных источников и подавления любых возможных проявлений недовольства со стороны жителей этих территорий[286]. Гражданское население оказалось в подчинении у армейских управлений снабжения, во главе которых первоначально стояли генералы Н. А. Данилов — на Северо-Западном фронте, противостоявшем немцам, и А. Ф. Забелин — на Юго-Западном фронте, противостоявшем австрийцам. Как вспоминал Данилов, оба они вскоре оказались на положении диктаторов на обширных землях, подчинявшихся военным властям[287]. После первых поражений на севере и северо-западе эта зона была расширена. На Украине она вскоре протянулась от западных губерний до Киева и Бердичева, где располагалось командование Юго-Западного фронта, отделенное расстоянием более чем в двести миль от мест, где шли основные бои. На севере и северо-западе прифронтовая зона начиналась в Польше и остзейских губерниях и кончалась у Петрограда. В то время как в узком смысле слова фронт представлял собой узкую и подвижную линию, вдоль которой шли бои, жестокая война вскоре обернулась для обширных территорий, находившихся под непосредственным контролем армейского командования, побочным ущербом, порой весьма опустошительным.

Отчасти причиной было то, что в этот регион входили территории черты оседлости, на которых было предписано жить подавляющему большинству российских евреев. Кроме того, этот регион охватывал города и села, в которых проживало около миллиона российских подданных немецкого происхождения — многие из них поселились там еще в XVIII веке. Как указывается в обстоятельных работах Эрика Лора и Дэниэла Графа, Ставка Верховного главнокомандующего в первую очередь стремилась пресечь любые возможности для подрывной деятельности на этих территориях — то же самое наблюдалось на европейском фронте, а также в годы Второй мировой войны в США, с их печально известными репрессивными мерами против американских японцев. В ноябре и декабре 1914 года из польских губерний России были выселены немецкие, австрийские, венгерские и османские подданные. После галицийской катастрофы по всей прифронтовой зоне были произведены дополнительные депортации словаков, чехов и сербов. К февралю 1917 года выселению подверглось также до 250 тыс. давних царских подданных немецкого происхождения, включая многих, чьи родственники служили в русской армии. Многие были насильственно сосланы в лагеря для интернированных в Казанской, Симбирской, Пензенской и Вятской губерниях. Других выслали еще дальше на восток. Несмотря на определенное сопротивление, возможно, даже со стороны военного министра В. А. Сухомлинова и ряда высокопоставленных русских офицеров с немецкими корнями, эти депортации проводились при полном одобрении со стороны начальника армейского штаба, ярого националиста генерала Н. Н. Янушкевича.

Впрочем, идея о выселении евреев не встретила заметного сопротивления со стороны армейского Верховного главнокомандования. Уже в первые месяцы войны целые еврейские общины были изгнаны из своих домов в Восточной Пруссии, Польше и Галиции. К 1915 году в армии служило не менее 200 тыс. русских евреев, а может быть, и больше. Тем не менее армейские командиры на всех уровнях относились к ним и к их родным как к ненадежным «чужакам», вдобавок подозревая их в причастности к шпионажу. Поначалу эта враждебность находила жестокое выражение в конфискации у евреев собственности и продовольствия, что если не формально, то на деле оправдывалось быстро возникшими у армии затруднениями в снабжении воюющих войск. В ходе непрерывного наступления армий в Галиции осенью 1914 года все более жестокие выселения обосновывались гипотетическими симпатиями евреев к врагу. Стоит отметить, что галицийские евреи как австрийские граждане обладали всеми гражданскими свободами, которых были лишены их братья по вере в России. Евреям из остзейских и польских губерний, входивших в состав Российской империи, в этом и прочих отношениях тоже жилось легче по сравнению с их соотечественниками из других губерний, входивших в черту оседлости, таких как Волынская или Черниговская, и это обстоятельство тоже сплошь и рядом оборачивалось проявлениями глубокого и уродливого антисемитизма, которым было повально заражено и армейское командование, и само правительство.

По словам В. Э. Грабаря, известного знатока международного права, в июле 1914 — мае 1915 года прикомандированного Министерством иностранных дел к армейской ставке, все без исключения говорили там не о «евреях», а о «жидах». За утренним чаем представители ведомств, занимавшихся дипломатией и гражданскими делами, вели разговоры об «искоренении» евреев в Галиции, об их массовом выселении в Австрию и о тотальной конфискации еврейских земель[288]. Собственно говоря, таким образом порождалась оправдывавшая саму себя предвзятость, противостоять которой было чрезвычайно трудно. Солдаты-евреи, служившие в русской армии, в попытке скрыть от цензоров свои настроения писали на идише русскими буквами либо на русском еврейскими буквами. «Евреи же, — отмечал один цензор, — больше чем кто-либо, стремятся обойти военную цензуру в письмах: часто встречаются условные, по-видимому, выражения, часто в виду запрещения писем на еврейском языке пишут такое по-еврейски же, но русскими буквами»[289]. В ноябрьском приказе Верховного главнокомандования евреи объявлялись «надежными союзниками врагов России». После взятия Львова там и в соседних городах были развешаны плакаты, предупреждавшие евреев, что верховный главнокомандующий «в видах обнаружения шпионажа евреев приказал брать заложников, к которым будет применяться наказание (смертная казнь через повешение)» и что «за каждого пойманного шпиона-еврея будут ответственны два заложника»[290]. Вскоре после этого Янушкевич приказал выселить евреев из всей зоны военных действий, уполномочив командиров на местах депортировать целые общины, если кто-либо из их членов будет заподозрен в шпионаже. Весной и летом 1915 года взятие заложников в еврейских общинах, находящихся в зоне военных действий, производилось с официального одобрения. В сентябре Янушкевич был снят с должности начальника штаба, но его приказы оставались в силе вплоть до Февральской революции[291].

Армейская политика на фронте и в прилегающей зоне, шла ли речь о конфискациях ради решения проблем со снабжением или о выселении «нежелательных элементов», обернулась для местного населения хорошо отраженной в документах катастрофой еще до галицийского наступления. Опустошение еврейских поселений — «достойное наказание» за их проавстрийские настроения — ломало не только жизни людей, но и местную экономику. Изгнание помещиков немецкого происхождения разрушило систему поставок зерна и практически сорвало сев озимых. Реквизиции запасов хлеба повлекли за собой хаос на местных и региональных рынках. Более того, в 1915 году, по мере того как растягивались русские линии снабжения, а на выручку австрийцам начали прибывать немецкие части, ситуация стремительно ухудшалась. Вдоль всего фронта и в прилегающей прифронтовой зоне войска вместо упорядоченных конфискаций занимались уже откровенными грабежами. Один солдат писал: «Мы находимся в Австрии и несколько дней пьянствуем: пьем вино, коньяк и пиво, и это нам ничего не стоит, т. к. просто грабим… Население говорит, что немцы, заняв поселок [за] три недели, не сделали того, что сделали наши солдаты за один день… Воровство повсюду поголовное, солдаты обделывают один другого вовсю. Обозные продают хлеб, чай, сахар, а мы сидим голодные… Солдаты сильно мародерствуют». Другой выражал глубокое сочувствие местному населению, которое страдало не менее сильно, чем войска, причиной чему были «чрезвычайно жестокие меры конфискации». (Пэрс о тех же войсках писал, что они обнаруживают «сильное сходство с большинством покоренного населения»[292].) В условиях, когда растянутые русские армии были не в состоянии содержать в порядке линии снабжения, военная дисциплина во многих местах совершенно расстроилась. После того как на смену наступлению в Карпатах, застопорившемуся в апреле 1915 года, в начале лета пришел полный разгром, русские войска хватали все, что подвернется, в селах, через которые они проходили, прежде чем сжечь их дотла. Страх, паника, отчаяние и лишения становились катализатором для жестокого хаоса и безобразий, сопутствовавших Великому отступлению. Командиры на местах по сути перестали кому-либо подчиняться.

Все местное население в прифронтовой зоне подвергалось ужасным страданиям по мере того, как в 1914–1915 годах разворачивалась война на Восточном фронте, но ни одной группе не суждено было вынести больше, чем евреям. Российские общественные деятели, еврейские лидеры и даже некоторые представители правительства поднимали этот вопрос уже весной 1915 года. В июне еврей М. М. Винавер, бывший депутат Думы и видный член ЦК кадетской партии, на многолюдной партийной конференции выступил с подробным докладом о «чрезвычайных правительственных репрессиях в отношении всего еврейского населения». Еврейские активисты в рамках новой, специально созданной организации начали систематически собирать информацию о нападениях на евреев и их выселении из Польши и Галиции. Многие из этих сведений попали в «„Черную книгу“ российского еврейства», составленную выдающимся историком С. М. Дубновым и впоследствии опубликованную в журнале «Еврейская старина»[293]. Как утверждал Винавер, с учетом волны обвинений, повсюду возводившихся на евреев, едва ли было возможно, чтобы Верховное главнокомандование не осознавало зла, причиняемого всему еврейскому населению, и его воздействия на тысячи солдат-евреев. По мнению его консервативно-либерального коллеги В. А. Маклакова, известного юриста, брат которого был министром внутренних дел, никакие случаи еврейского шпионажа не оправдывали того, чему подвергалось еврейское население России[294].

Разумеется, во многих местах наряду с евреями страдали и неевреи, особенно беженцы, спасавшиеся от насилия. Более того, порой между насильственно выселенными и беженцами было трудно найти различие. Евреев порой безжалостно грузили в товарные вагоны или на открытые платформы и отправляли в Киев и другие города в глубине страны. В некоторых местах они становились жертвами новой волны погромов, прокатившейся летом и в начале осени 1915 года. Согласно Лору, местные жители, солдаты и даже казаки порой брали евреев под защиту, но во многих местах армия попустительствовала погромам[295]. И дороги, и железнодорожные линии были запружены беженцами разного происхождения, иногда самовольно захватывавшими пустые товарные вагоны. К моменту окончательного завершения долгого отступления из Галиции в сентябре 1915 года с родными местами расстались, либо вынужденно, либо по своей воле, несколько миллионов царских подданных. Думские лидеры усматривали в жестокости армии по отношению к толпам отчаявшихся людей свидетельство некомпетентности режима[296].

Специалист по истории экономики Питер Гатрелл в своем превосходном исследовании призывает не видеть в беженцах беспомощных и пассивных страдальцев, в какой бы степени они ни были жертвами неподконтрольных им обстоятельств[297]. Тем не менее, когда русские в конце 1914 года оставляли Лодзь, численность еврейских и польских беженцев могла превышать 100 тыс. человек, даже если многие из них покидали зону боевых действий добровольно. Как отступление армии из тех краев, так и последующий ее отход из Галиции, Варшавы и всей Восточной Пруссии в 1915 году имел самые пагубные последствия для гражданских лиц всех национальностей, но в первую очередь для евреев. В отсутствие нормального питания и медицинской помощи исход на восток обернулся настоящим кошмаром: поезда и дороги были завалены мертвыми телами, повсюду свирепствовала дизентерия, и негде было укрыться от физических и эмоциональных страданий. 30 марта 1915 года французский посол Палеолог записал в дневнике:

Процесс отхода [из Плоцка, Кутно, Лодзи и Люблина в восточном направлении] был повсюду отмечен сценами насилия и грабежей, происходивших на глазах у благодушных властей. Сотни тысяч этих несчастных блуждали по снегам, их погоняли подобно скоту эскадроны казаков и бросали в величайшей нужде на станциях, они скапливались вокруг городов и умирали от голода, изнурения и холода. И, словно закаляя отвагу этих жалких скопищ, их повсюду встречали с той же ненавистью и презрением, с теми же подозрениями в шпионаже и измене. За всю свою долгую и горестную историю народ Израиля никогда не видел более трагических переселений[298].

Можно ли связать хищническое поведение русских войск с военными потрясениями, которые они сами испытали на фронте? Могло ли санкционированное насилие войны послужить санкцией к произволу в отношении «враждебных» гражданских лиц? Нам известно, что во многих случаях казачьи отряды первыми бросались грабить еврейские общины, пощаженные регулярными армейскими частями, и что их жестокость становилась примером для подражания, когда командиры давали своим частям отмашку на расправу с мирным населением. Сам генерал Н. Н. Янушкевич, подобно другим военачальникам и до, и после него, рассматривал грабежи (а может быть, и изнасилования) как награду за службу и средство предотвратить дезертирство и сдачу в плен. Из этого можно сделать вывод о широко насаждаемой культуре бесконтрольного насилия по отношению к гражданским лицам, с самого начала непосредственно связанной с войной. Кроме того, сдержки нормативного характера могли ослабеть по причине исключительно больших потерь, понесенных наиболее обученными русскими войсками в первые месяцы войны. По крайней мере, одна недавняя работа подчеркивает значение военной подготовки и муштры в этом отношении, особенно в том, что касается молодых солдат и новобранцев[299]. Однако на этот счет у нас имеется мало свидетельств, помимо некоторых солдатских писем, о том, как на все это влияли эмоциональные неурядицы и менталитет войск, участвующих в бойне, и об их воздействии на тех, кому удалось уцелеть на фронте.

Здесь мы можем только полагаться на то, что нам известно о лучше изученных реалиях войн в иные времена и в иных местах, и руководствоваться случайными фактами. Например, вполне вероятно, что «военная паранойя», как ее удачно называет Гатрелл, порождала безразличие, или даже более скверные чувства, по отношению к судьбе всех, кого считали способными оказывать поддержку врагу, — особенно евреев[300]. В условиях, когда солдаты все сильнее мечтали о конце войны, традиционно выражая свои страхи и тревоги при помощи победных тропов, идея о еврейском шпионаже приобретала в их глазах глубоко персональный смысл. Солдаты все чаще писали домой, что если бы не «шпионы-евреи», война продлилась бы недолго или уже закончилась. Вину за свои страдания и потери они, по крайней мере отчасти, возлагали на евреев. Согласно автору одного письма, прошедшего цензуру, именно евреи, а не немцы или австрийцы — «такой народ, которого следует совершенно стереть с лица земли»[301].

Из последующих работ нам известно, что безразличие к страданиям и кровопролитию — обычная и, пожалуй, даже инстинктивная психологическая стратегия выживания для многих столкнувшихся со зверствами войны. В лучшем случае в этом безразличии отражается то, как сама природа войны по необходимости легитимизирует жестокость в качестве условия выживания как такового. В худшем же — безразличие переходит в безудержную агрессию, вполне законную в ситуации, когда застрелить или заколоть незнакомца не просто разрешается, а превозносится как признак мужества и отваги. Здесь мы можем полагаться на хорошо известную психологическую литературу об агрессии, а также на важную работу о нередко парадоксальной негуманности отваги на поле боя и последующем вознаграждении[302]. Как полагает британский военный историк Ричард Холмс, то, что мы понимаем под патриотическими настроениями 1914 года, не стало долговременным явлением ни на одном из фронтов Великой войны[303]. Например, для товарищей Роберта Грейвса в британской армии это было слишком «далекое» чувство, пригодное только для гражданских лиц или военнопленных и не имевшее особого отношения к тому, почему и как солдаты делали то, что они делали[304].

Более того, нельзя сказать, что хорошо вымуштрованных солдат невозможно было научить контролировать свои инстинктивные (и всякие другие) реакции на военные травмы. Одной из малоизученных сторон огромных потерь, понесенных Россией уже в 1914 году и, возможно, имеющих отношение к развалу дисциплины, является то, что тогда государство лишилось более половины наиболее обученных русских солдат, из-за чего осталось слишком мало офицеров и еще меньше унтер-офицеров, чтобы дать хорошую подготовку новым войскам. В любом случае даже наиболее стойкие солдаты-крестьяне, каких рисовало русское патриотическое воображение, пребывали, насколько мы можем судить, в эмоциональном состоянии, по большей части лишенном каких бы то ни было минимальных нормативных ограничений. Порочность, обретенная на поле боя, с легкостью оборачивалась полной беззащитностью, как будто сама жестокость служила средством выживания.

К этому следует прибавить еще один аспект дефицита и потерь, заключавшийся в том, что ограбленные и силой согнанные с родных мест российские граждане из прифронтовой зоны насилия несли с собой на восток боль от утраты своих домов, общин, социальной поддержки, родных и близких. Российские гражданские жертвы войны и внутренние беженцы, осевшие в сотнях городов, на содержание которых, как стало ясно в ходе проведенного в 1916 году официального обследования, вскоре перестало хватать ресурсов, сами по себе были носителями недовольства и беспокойства в условиях углубления и все более широкого распространения порожденных войной проблем, издержек и неурядиц.