По иронии судьбы самая известная иллюстрация к экономистическим ошибкам, о которых говорит Поланьи, не имеет отношения к экономике как таковой. Речь идет о том, что статистическое умножение жертв какого-либо ужасного события размывает понимание полученного опыта: «одна смерть — трагедия, шесть миллионов смертей — статистика». Легко понять, почему так происходит. Мы в значительной мере осознаем чужой опыт, вольно или невольно представляя себе, что бы мы чувствовали на месте этих людей. Ассоциации подобного рода способны преодолевать границы между эпохами и культурами, даже если при этом искажается историческая реальность. Когда же мы узнаем о событиях, повлекших за собой сотни или тысячи жертв, относительная четкость личных ассоциаций намного более труднодостижима. Трагедией становится само событие, заслоняя связанные с ним личные утраты.

Почти с самого первого дня войны русские потери ошеломляли своими масштабами: 30 тыс. убитых и раненых за первые четыре дня сражения при Танненберге; от 60 тыс. до 100 тыс. или больше убитых, раненых и взятых в плен чуть позже, у Мазурских озер. Согласно официальной статистике, с начала войны до апреля 1915 года потери составили почти 600 тыс. раненых и 123 тыс. убитых. С учетом 454 тыс., взятых в плен, общие потери за эти девять месяцев достигли почти 1,2 млн человек[254]. Хотя эти цифры не могут считаться совершенно точными, они дают ясное представление о порядке величин, вызывающем (и вызывавшим) оторопь.

Была ли Россия готова к таким потерям? Было ли вообще возможно адекватно подготовиться к войне при почти всеобщем убеждении в том, что она будет недолгой? С самого начала армии не хватало обученного медицинского персонала, полевых госпиталей, лекарств и элементарных средств оказания первой помощи. Эвакуация раненых на сборные пункты велась кое-как, перевозка тяжелораненых с этих пунктов в госпитали затруднялась большими расстояниями до железнодорожных станций, недостаточным количеством санитарных поездов и недостаточными мощностями самих госпиталей. В этом мире нараставших страданий и смерти вопрос заключался не в том, была ли подготовлена Российская империя, а в последствиях ее почти полной неподготовленности. Как нам получить хоть какое-то представление об этих людских потерях, в совокупности слишком многочисленных, чтобы они легко поддавались осознанию? И что они могли предвещать?

Как мы уже видели, отчасти мы можем ответить на эти вопросы путем неортодоксального прочтения солдатских писем и мемуаров. Они позволяют нам получить ясное представление о страданиях конкретных людей, на основе чего мы в состоянии достаточно уверенно делать широкие экстраполяции. Например, во фронтовых заметках Флоренс Фармборо мы читаем о раненых «с потрясенными лицами и испуганными глазами», о длинных шеренгах «заляпанных грязью отчаявшихся людей… жалкими голосами окликавших нас, чтобы мы их подобрали… Вслед за нами ползли калеки, заклинавшие нас оказать им милость и не бросать их в их беде… их мольбы перемежались проклятьями… которым вторили [другие], брошенные нами на произвол судьбы»[255]. Подобный язык дает достаточно точную картину того, каким ужасом и хаосом оборачивались потери на фронте. Многие солдаты и офицеры были потрясены неспособностью армии позаботиться о раненых[256]. Даже у бойцов изможденных легионов на Северо-Западном и Галицийском фронтах угроза ранения вызывала больший ужас, чем сама смерть. Раненые обычно были обречены на продолжительные мучения; в 1915 году до трети погибших на войне составляли те, кто уже получал медицинскую помощь, но умер от ран[257].

Те, кому повезло попасть в полевые госпитали, обычно оказывались в переполненных палатах, где не хватало медицинского персонала. В периоды отступления ситуация усугублялась экспоненциально. Те, кому удавалось добраться до эвакуационных пунктов, находились в ненамного лучшем положении. На железных дорогах царила неразбериха, оборудование имелось в недостаточном количестве, солдатам в ожидании эвакуации порой приходилось часами лежать на холоде. В тех случаях, когда не было санитарных поездов, раненых отправляли, «как и в первые дни кампании, в вагонах только что освобожденных от перевозки различных грузов, не исключая и скота, без всякого оборудования и персонала»[258]. Во многих поездах по-прежнему не имелось никакого больничного оснащения; большинство отличалось ничтожной численностью медицинского персонала. На крупных приемных и перевалочных пунктах раненые подолгу ожидали ухода. Согласно докладу Генерального штаба, составленному в декабре 1915 года, наблюдалась тотальная нехватка медицинских ресурсов[259]. По мере продолжения войны ситуация не улучшалась. Осенью 1916 года большинство русских раненых все так же умирало по пути в госпиталя в санитарных поездах — от гангрены, которой никто не занимался, от отсутствия лекарств, от нехватки обученного медицинского персонала[260]. Заведовавший эвакуацией раненых, князь Б. А. Васильчиков сетовал, что система, совершенно неадекватная уже в начале войны, оказалась в полном расстройстве и стремительно приходит в негодность:

Одновременно происходит полная пертурбация и в распределительных районах, где местности, ближайшие к распределительным пунктам, оказываются заполненными, начинают поступать заявления о недостатке поездов, обслуживающих распределительные районы, и несмотря на обилие незаполненных мест, численность коих всегда колеблется около 150 тыс., в распределительных пунктах, в особенности же в Петрограде и Москве, получается закупорка.

Вместо того чтобы спасать жизнь раненым русским бойцам, система действовала противоположным образом: госпитальные поезда оценивались как «пагубно отражающиеся на судьбе раненых»[261].

Кроме того, к этому времени получили хождение нелицеприятные истории о классовом подходе к лечению раненых. В письмах встречаются горькие слова о том, что врачи заботятся только об офицерах, а с простыми солдатами обращаются «как со скотом»[262]. Мишенью критики сделались и сестры милосердия, особенно те, кого историк Лори Стофф назвала «медсестрами-знаменитостями» — самыми известными из них были дочери императора Ольга и Татьяна и императрица Александра Федоровна. Фотографии и литографии, на которых изображалось, как они и другие светские дамы, одетые в чистую и тщательно накрахмаленную форму сестер милосердия, ухаживают за ранеными, рисовали патриотическую картину компетентности и самоотверженности. Реальность, однако, была куда более неприглядной. Сестер, до войны целый год обучавшихся своему делу, стало не хватать почти сразу же после начала военных действий. С тем чтобы удовлетворить потребность в медсестрах, за какие-то недели ставшую чрезвычайной, Российский Красный Крест организовал подготовительные курсы протяженностью всего в два месяца, которая вскоре была сокращена до шести недель. Фронтовые медицинские части хронически страдали от недостатка персонала и его слабой подготовки. Сортировка, насильно делавшиеся ампутации и неспособность помочь раненым, так же как и необходимость бросать их при отступлении, ложились на плечи медицинского персонала страшным эмоциональным бременем[263]. Раненые солдаты с ненавистью писали о Красном Кресте, который прежде был символом милосердия, заботы и самопожертвования. В письмах содержались горькие жалобы на сестер милосердия, которых в тылу изображали героинями. «…они как козероги, что только диву даешься — где это специально такую дрянь подыскивали, сестры все сплошь более похожи на проституток… Чтобы их увидеть, нужно поохотиться с собаками, так как они находятся в 30–40 верстах и все равно только и делают, что флиртуют с офицерами»[264]. Как указывает Стофф, службы Красного Креста были переполнены жалобами армейских должностных лиц на «недостойное поведение» сестер милосердия на фронте, из-за чего десятки сестер были изгнаны из организации[265].

Тем, кому повезло не умереть в санитарном поезде, попадали в госпитали, которые были переполнены, особенно в Петрограде и Москве. Даже в январе 1916 года их снабжение, численность персонала и уровень его подготовки оставались недостаточными. В докладах описываются царивший там хаос, неподготовленность и катастрофическое положение[266]. Русские военные врачи сами вторили этим обвинениям. Сведущие в психиатрии выявляли у солдат «окопный психоз»: распад механизмов, обеспечивавших адаптацию и сопротивляемость, что влекло за собой в первую очередь маниакальную депрессию и слабоумие. Солдаты, находившиеся в таком состоянии, нуждались в уходе, однако во многих частях это едва ли признавалось. И если аналогичные симптомы наблюдались у солдат на Западном фронте во Франции, физические тяготы окопной войны на востоке наверняка чувствовались сильнее, чем во Франции с ее более мягким климатом. Суровые морозы, неподходящая одежда и в особенности нехватка продовольствия усугубляли сопоставимые мучения, причиняемые артиллерийскими обстрелами, и угрозу для жизни тех, кто выходил из окопов. Даже относительно продолжительные периоды бездействия зимой 1915/16 года, возможно, только ухудшали положение в этом отношении, поскольку на фоне долгой скуки и безделья быстротечные, ничего не решавшие сражения лишь усиливали страшный физический и эмоциональный дискомфорт.

Исходя из этих и аналогичных сообщений, мы можем себе представить неготовность России к растущей враждебности в рядах армии, особенно между якобы стойкими солдатами и офицерами с их привилегиями, особенно теми, кого солдаты, справедливо или нет, считали виновными в военной некомпетентности и своих страданиях. Можно также предположить, что вместе с боевыми потерями политический режим и сам царь со своим семейством лишились значительной части своего блеска, хотя открытые мятежи начались лишь к концу 1916 года. Более того, нет сомнений в том, что десятки тысяч семей ежедневно дожидались весточки от своих близких, справедливо опасаясь за их благополучие вопреки известному представлению о крестьянском фатализме. Солдаты сплошь и рядом указывали номера и местоположение своих частей в качестве обратного адреса на письмах и открытках, надеясь на то, что родные пришлют им еды и одежды. Когда же военные цензоры начали в огромных количествах уничтожать эти послания, разрывая связь с домом, армия оказалась завалена отчаянными запросами о судьбе бойцов, с которыми она была не в состоянии справиться. В ответ на это власти стали изготавливать миллионы открыток и конвертов с уже указанными бессмысленными обратными адресами, вследствие чего на фронт не попадали тонны писем.

Пожалуй, последним ударом по непоколебимой готовности сражаться за царя и отечество стал тот факт, что сам режим в целом отказал раненым в отеческой заботе. Еще в августе 1914 года был создан Всероссийский земский союз помощи больным и раненым военным, во главе которого встал князь Г. Е. Львов, будущий министр-председатель первого Временного правительства в 1917 году. Вскоре Союз уже выбивался из сил, будучи не готовым к уходу за ранеными. Земский союз уже к 1915 году потратил на это дело почти 200 млн руб., по большей части полученных от государства. Он содержал более 170 тыс. больничных коек, сформировал около 50 специальных госпитальных поездов, обеспечивал штатом почти сотню военных госпиталей и имел в своем распоряжении более 6 тыс. человек медицинского персонала, включая 2300 врачей. Через несколько недель после возникновения Земского союза в помощь ему был организован Союз городов, взявший на себя возраставшее бремя содержания беженцев почти в 200 городах[267]. Два этих союза, взяв на себя обязанности, которые оказалось неспособно выполнять государство, привлекли «ответственную» общественность непосредственно к исполнению его же функций, связанных с благотворительностью и вспомоществованием.

Неудивительно, что и государство, и обе эти общественные организации оказались не подготовленными к бремени заботы о потоке несчастных беженцев и раненых солдат, порожденном войной. По словам министра внутренних дел А. Н. Хвостова, ситуация становилась все более опасной и способной вызвать новые волнения[268]. При том что Земскому союзу удавалось оказывать кое-какую помощь в прифронтовой зоне — с июня по декабрь 1915 года, согласно одному источнику, он отпустил около 10 млн пайков, — какая-либо организованная помощь в глубине страны практически отсутствовала. Никто не знал, сколько человек туда направилось и кто, помимо местных земских и муниципальных организаций, страдающих от нехватки средств, будет ими заниматься. Например, губернская земская управа Уфимской губернии в октябре 1915 года телеграфировала руководству Союза, что в состоянии принять только 1 тыс. человек в день, в то время как прибывает 10 тыс. «Положение ужасающее, — сообщалось в телеграмме, — целые эшелоны не получают в пути питания»[269]. За год число беженцев и раненых, поток которых растянулся до самого Владивостока, превысило 3 млн человек[270]. В то же время разовых пособий, причитавшихся семьям раненых и убитых, было уже совершенно недостаточно, чтобы облегчить их участь. Во многих местах эти пособия больше возмущали людей, чем приносили им пользу[271]. Соответственно, возрастали роль и значение земских и городских общественных организаций — по всей вероятности, в прямой пропорциональной зависимости от роста недовольства самим режимом, наблюдавшегося как в армейских рядах, так и вне их. Князь Г. Е. Львов якобы говорил своим коллегам, что «правительство поставило Россию над страшной бездной»[272].