Последней из важнейших линий разлома, сопровождавших экономическую мобилизацию, была способность государства покрыть расходы на войну. В марте 1914 года, когда министром финансов вместо В. Н. Коковцова стал П. Л. Барк, бюджет империи находился в приличном состоянии. С 1905 по 1914 год существенно выросли расходы, особенно на наращивание вооруженных сил, но одновременно росли и государственные поступления, включая пошлины на внешнюю торговлю и выручку от винной монополии. Накануне войны «обычный» бюджет, не включавший секретные военные расходы, даже был сведен с небольшой прибылью. Впрочем, в целом финансы не представлялись проблемой с учетом имевшегося у России серьезного золотого запаса. Его, равно как и (опять же) ожидания того, что война будет короткой и победоносной и поэтому Россия после ее окончания окажется в выгодной экономической позиции, можно было использовать как обеспечение для получения зарубежных займов. Единственной сферой, вызывавшей озабоченность, были все те же железные дороги. Попытки поощрения частного железнодорожного строительства в России неизменно оборачивались провалом, отчасти потому, что издержки были выше, чем выделяемые средства, отчасти потому, что коммерческое развитие во многих местах, а соответственно и объемы железнодорожных перевозок, не оправдывали ожиданий. Между тем казенные железные дороги строились главным образом для обеспечения военных потребностей. Их проекты были печально известны невниманием к потребностям промышленности и торговли, что сдерживало частную инициативу, в которой страна так нуждалась. Главное внимание уделялось перевозке войск и их оснащению. Едва ли кем-то учитывалась возможность того, что большая продолжительная война может породить проблему доставки в крупные городские центры достаточного количества товаров первой необходимости.

Государство, после унизительной войны с Японией взявшееся за наращивание своих вооруженных сил, попыталось решить эту проблему, гарантируя в более широких масштабах займы, предназначенные для частного железнодорожного строительства. Помимо строительства новых казенных линий, было выделено более 1 млрд руб. в качестве гарантии 5 % прибыли по акциям и облигациям, выпущенным частными линиями после 1905 года, с той целью, чтобы способствовать расширению железнодорожной сети без снижения ее прибыльности. В результате, более половины предвоенного российского государственного долга в объеме 5,7 млрд руб. было так или иначе связано с железнодорожными операциями[225]. Общие российские капитальные расходы на все железнодорожное строительство за десять лет — с 1903 по 1913 год — составили практически ту же сумму, что и расходы на все прочее промышленное строительство[226]. После того как началась война, частные российские железные дороги были в состоянии гарантировать своим акционерам прибыль, даже если работали с убытками, что экономист и публицист П. П. Мигулин справедливо критиковал как «поощрение частной инициативы в отсутствие частных рисков»[227].

Барк был согласен с этим, по крайней мере в принципе, однако в силу необходимости финансировать военные действия, после июля 1914 года принявшие неожиданный размах, вскоре ему пришлось забыть о своих сомнениях. Подчинявшееся Барку Министерство финансов было крупнейшим и, по мнению многих, важнейшим из министерств наряду с военным. В число его многочисленных служб и сфер ответственности его многочисленных ведомств входили Государственный банк, казна и выпуск денег, сеть частных сберегательных учреждений, сбор поступлений от налогов и пошлин, государственная винная монополия, государственный долг, финансирование строительства казенных железных дорог, займы промышленным компаниям и мелкому бизнесу, сеть земельных и крестьянских банков с ее жизненно важными кредитными операциями, пошлины и контроль над экспортом и импортом, а также крупный научно-исследовательский департамент, в котором трудились лучшие экономисты страны. Помимо финансирования железнодорожного строительства, министерство Барка составляло свою собственную тарифную сетку для казенных линий и содержало целое управление, отвечавшее за сбор железнодорожных поступлений. Работа казенных железных дорог являлась вторым по величине источником поступлений, а первым были средства, полученные от государственной винной монополии, давшей бюджету в 1914 году 935 млн руб. (или 26,5 % от общего невоенного, или «обычного», бюджета). Бюджету за 1914 год железные дороги принесли 858 млн руб. (24,3 %). Еще 87 млн руб. бюджетных вливаний имели источником доход по государственным железнодорожным облигациям, поступления от повышения пассажирских и грузовых тарифов и прибыли от корпоративных паев самого министерства в частных железнодорожных компаниях[228].

Барк, один из всего лишь трех министров, удержавшихся на своих должностях в последние годы царского режима, имеет у некоторых историков репутацию подхалима, более известного своим умением потакать Николаю II и его двору, чем своей фискальной компетентностью. Он окончил юридический факультет Петербургского университета и финансовому делу обучался главным образом в ходе работы в различных частных и государственных банках. Возможно, под влиянием неприязни к своему знаменитому предшественнику В. Н. Коковцову, который после убийства П. А. Столыпина также занимал должность председателя Совета министров, эту точку зрения частично разделяла и заинтересованная группа современников Барка, включая видных экономистов либерального и социал-демократического толка: М. И. Туган-Барановского, З. С. Каценеленбаума, В. Г. Громана, М. И. Фридмана, А. А. Чупрова и С. Н. Прокоповича, а также П. П. Мигулин, к которому Барк нередко обращался за советом.

Барк получил свою должность в начале 1914 года в результате призывов к ослаблению ограничений, введенных фискальным консерватором Коковцовым. Подобно другим представителям своего поколения, Коковцов был жестким приверженцем золотого стандарта и ортодоксальной фискальной политики. Под его руководством Россия имела сбалансированный бюджет, что достигалось главным образом путем ограничения объемов государственного кредитования и получения внешних займов на выгодных условиях. В эти годы российская экономика развивалась высокими темпами, однако влиятельные фигуры как в правительстве, так и за его пределами, включая бывшего председателя Совета министров и министра финансов графа С. Ю. Витте, настаивали на разделении должностей главы Совета министров и министра финансов и назначении на должность последнего кандидата, лучше знакомого с частным предпринимательством и способного на большую гибкость в части кредитной политики и финансирования бюджетного дефицита. Барк представлялся многим идеальным кандидатом. В число его достоинств входили хорошие отношения с ведущими деятелями Государственной думы, что было важно в силу того, что по закону он был обязан подавать проект обычного государственного бюджета для рассмотрения и одобрения в думскую Бюджетную комиссию, в состав которой входил и А. И. Шингарев, председатель военно-морской комиссии Думы и будущий министр финансов и министр земледелия во Временном правительстве. Барк, обладавший обширными связями в обществе, после получения в 1891 году диплома юридического факультета Петербургского университета занимал различные должности в Министерстве финансов и Министерстве торговли и промышленности и возглавлял Петербургское отделение Государственного банка перед тем, как стать товарищем директора самого банка[229].

Барк, несомненно, нравился Николаю II, поскольку был согласен с мнением царя о том, что в принципе русской казне не следует делать источником значительной части своих поступлений пьянство населения, имея в виду государственную винную монополию. В этом отношении Николай II занимал однозначную позицию. Столкнувшись с равнодушием со стороны многих подданных во время своего юбилейного турне по стране в 1913 году, предпринятого в связи с трехсотлетием династии, царь возложил вину за это на чрезмерное пьянство. Что же касается Коковцова, тот полагал, что винная монополия препятствует распространению алкоголизма посредством контроля над ценами и предложением. Барк же считал, что интересам казны в большей мере отвечала бы всеобъемлющая и продуманная налоговая структура, включая подоходный налог[230]. Одна из целей заключалась в постепенном переходе к новым источникам налоговых поступлений, достаточно долговременным и способным компенсировать утрату доходов от продажи алкоголя.

После начала войны царь сперва ввел временный запрет на торговлю спиртным с целью ослабления напряжения, вызванного мобилизацией. К такой же мере прибегли и другие воюющие державы. На однодневном думском заседании 26 июля 1914 года Барк выступал с уверенностью человека, который, как надеялись многие, лучше других был способен справиться с серьезной финансовой реформой. Прежде всего он принял меры к тому, чтобы государство могло выделить громадные ресурсы, необходимые для ведения боевых действий, и укрепить промышленный сектор новыми инвестициями. Кроме того, по его мнению, «чтобы не было никакой паники», воюющей стране требовалась «полная уверенность» в «спокойствии среди населения», при том что, по его словам, торгово-промышленные классы «могут рассчитывать на помощь Государственного банка»[231]. Под аплодисменты и возгласы «Браво!» он объявил, что Госбанк вскоре начнет выпуск краткосрочных обязательств государственного казначейства, необходимых для удовлетворения военных потребностей. Он пообещал, что проведет тщательную ревизию государственного бюджета для устранения ненужных расходов и примет меры к тому, чтобы денежные рынки могли удовлетворить потребность государства и российской промышленности в дополнительных средствах. Правительство собиралось осуществить эти реформы, прибегнув к статье 87, «чрезвычайному» положению Основных законов, наделявшему его полномочиями на принятие обязательных к выполнению законов в промежутке между сессиями Думы. По словам Барка, введенный царем временный запрет на продажу спиртного должен был пойти на пользу России, укрепив «народную энергию, трудоспособность и выносливость»[232]. Наконец, министр заговорил и о «чрезвычайно важном вопросе»: «об обеспечении семей запасных, призванных на войну». Обращаясь к депутатам, он сказал: вы «можете быть вполне уверены, что правительство и в дальнейшем готово идти на самые широкие затраты на эту неотложную надобность»[233].

В реальности же правительство самым прискорбным образом не было готово к финансированию войны. В его распоряжении были только два очевидных средства, способных обеспечить это финансирование: внутренние и внешние займы и использование государственных поступлений от налогов и пошлин. Понятно, что внешние займы увеличивали национальный долг России и были сопряжены с расходами на его обслуживание. Получение внутренних займов путем выпуска новых краткосрочных государственных облигаций тоже подразумевало обслуживание долга, порождавшее отток капитала, который можно было бы пустить на поддержку отечественной промышленности. Если бы всего этого оказалось недостаточно, государство могло бы прибегнуть к банальной денежной эмиссии невзирая на ее очевидные последствия в виде инфляции.

Однако 22 августа 1914 года, как раз перед тем, как 2-я армия А. В. Самсонова была разбита в ходе первого сражения у Мазурских озер, и к явному удивлению Барка, Николай II издал свой знаменитый указ о введении постоянного запрета на продажу алкоголя. Были окончательно закрыты 328 магазинов и почти 26 тыс. лавок, продававших более 280 млн галлонов водки[234]. И современники, и историки издавна расценивали этот шаг как один из главных признаков некомпетентности императорской власти в последние годы старого режима. (Одним из предсказуемых последствий было превращение запасов спиртного в этих магазинах и лавках в привлекательную цель для грабителей, особенно новобранцев, которые традиционно топили последние мгновения своей свободы в вине[235].) Под влиянием язвительных комментариев со стороны многих современников Шингарев в своем знаменитом выступлении в Думе заявил, что с самых ранних дней истории еще ни одна страна во время войны не отказывалась от главного источника своих доходов, а историкам оставалось лишь подчеркивать катастрофические последствия этого запрета для военного бюджета страны.

На самом же деле едва ли не более серьезный удар по нему был нанесен расстройством железнодорожных перевозок в России осенью 1914 года. В принципе Барк был прав. Значительную часть прежних поступлений от винной монополии можно было бы возместить с помощью новых транспортных тарифов: железные дороги работали бы эффективнее при условии, что объем грузоперевозок с целью удовлетворения армейских потребностей увеличился бы, а война, согласно всеобщим ожиданиям, не продлилась бы дольше нескольких месяцев. Министерство Барка незамедлительно обложило специальным налогом людей, багаж и товары, перевозившиеся на пассажирских поездах. Кроме того, прибегнув к 87-й статье Основных законов, он учредил новую и довольно сложную систему дополнительных тарифов на грузовые перевозки, не согласовав эту меру с Шингаревым и Бюджетным комитетом Думы.

Однако вскоре стало ясно, что даже самые компетентные служащие обширного министерства Барка не имеют четкого представления о том, что реально творится на железных дорогах, особенно вдали от столицы. Собственно говоря, постепенное внедрение новой тарифной системы и дополнительный указ от 12 ноября об учреждении нового временного военного налога на грузы, перевозимые по железной дороге, породили страшную неразбериху. Перевозка грузов пассажирскими поездами по очевидным причинам всегда стоила существенно дороже, чем их перевозка товарными поездами. В попытке ускорить доставку приоритетных грузов авторы новой системы снизили тарифы на сырье, которые раньше были выше других, и подняли стоимость перевозки менее значимых товаров, предназначенных не для армии. Согласно одному исследованию, стоимость перевозки, которая ранее в некоторых случаях составляла от 1/13 до 1/10 стоимости перевозки тех же грузов в багажных вагонах пассажирских поездов, теперь была выше последней в 1–4 раза. По этой причине сиденья и проходы в пассажирских вагонах вскоре оказались забиты тканями и другими потребительскими товарами. Вслед за этим товарные вагоны кое-где стали переоборудовать под перевозку людей. Такие главные железнодорожные узлы, как Москва и Петроград, работа которых и без того была расстроена вследствие срочных военных перевозок, были переполнены товарами, ожидающими доставки или разгрузки, и пассажирами, которым было нужно ехать[236].

Между тем и сама армия однозначно испытывала нужду в новых средствах для оплаты ее стремительно возраставших потребностей. В таком же положении находились и крупные государственные и частные предприятия, работавшие на оборону. Как и прочим воюющим державам, России пришлось прибегнуть к дополнительным кредитам и прочим ресурсам, чтобы покрыть неожиданно высокие расходы на затянувшуюся войну. Военные издержки с июля по декабрь 1914 года намного превысили сумму расходов за всю Русско-японскую войну, на основе которых и был составлен текущий военный бюджет. Ситуацию дополнительно осложняла приостановка или резкое сокращение объемов зарубежных коммерческих банковских операций[237].

В этой ситуации Россия вскоре была вынуждена обратиться за финансовой помощью к Англии и Франции. Благодаря консервативной фискальной политике Коковцова и золотому запасу российское государство все еще было кредитоспособным. С целью сохранить это положение Барк временно приостановил зарубежные платежи в золоте и 23 июля отменил конвертируемость государственных банкнот. С Англией и Францией была быстро достигнута договоренность о займах, но они подразумевали обременение золотого запаса. (По настоянию Англии из России в Банк Англии втайне были доставлены «под залог» три партии золота, подлежащие возврату после войны, когда Россия выплатит свой долг.) Кроме того, была принята программа внутренних займов, предполагавшая выпуск новых краткосрочных облигаций и эмиссию новых рублевых банкнот в качестве необеспеченных кредитных сертификатов — платежных средств, увеличивавших не только денежную массу, но и государственный долг. На 1 июля 1914 года в обращении находилось 1,6 млрд руб. в банкнотах. Сразу же после начала войны Барк приказал Госбанку выпустить еще 1,2 млрд руб. в форме кредитных билетов и краткосрочных казначейских облигаций[238]. В октябре 1914 года была выпущена первая серия облигаций внутреннего военного займа номиналом от 50 до 1000 руб. в надежде, что их будут покупать все слои населения[239]. 9 января 1915 года Совет министров выдал П. Л. Барку разрешение на дополнительные кредитные операции в объеме до 9 млрд руб. с целью покрытия «чрезвычайных» военных расходов. Несмотря на это, к 19 января на счету казны в Госбанке осталось всего 213,5 млн руб., при том что к 15 февраля требовалось 400 млн руб. для выплат по облигациям с истекающим сроком погашения и уплаты процентов по краткосрочным облигациям[240]. В феврале, а затем и в апреле 1915 года пришлось выпускать еще две новые серии облигаций военного займа, на этот раз номиналом до 10 тыс. руб., а Барк уже 6 марта снова обратился за разрешением на проведение новых кредитных операций. Вскоре в обращение поступил еще 1 млрд руб. в кредитных билетах[241]. Когда же стало ясно, что государственные поступления за первые девять месяцев 1915 года, вероятно, будут меньше почти на 14 % поступлений за весь 1914 год, была распродана еще одна серия облигаций номиналом до 25 тыс. руб.[242]

По сути, неотложная потребность государства в средствах указывала на неподготовленность к финансированию современной войны. Россия, придерживавшаяся золотого стандарта, прежде никогда не финансировала свои войны таким образом. Расходы на войну всегда покрывались путем пересмотра ставок налогов и других поступлений. По закону 1897 года, Государственному банку запрещалось выпускать в обращение кредитные билеты в объемах, превышавших величину текущего золотого запаса более чем на 300 млн руб., и это ограничение, по мнению Барка и его коллег, было слишком жестким для растущей экономики даже в мирное время. Барк призывал к повышению налогов, особенно подоходного. Впрочем, Совет министров выступал против этого — то ли, как полагали некоторые, не желал создавать препятствия мобилизации промышленности, то ли, как громко заявляли критики, просто защищал интересы российских промышленных и коммерческих кругов. Так или иначе, после того как война вызвала упадок российской внешней торговли, возможность того, что рост поступлений от налогов и из других источников позволит покрыть нарастающий дефицит, была крайне сомнительной. Этого не стоило ожидать даже в том случае, если бы правительство по-прежнему получало доходы от винной монополии.

Все это побуждало либералов и умеренных социалистов требовать радикального повышения налогов на предметы роскоши и прибыль, текущую в карманы горстки привилегированных русских промышленников. К этим голосам присоединились и редакторы прогрессивного журнала «Промышленная Россия». И все же даже резкого прироста обычных поступлений на 3,1 млрд руб., в целом позволившего сбалансировать государственный бюджет на 1913 год, едва ли хватило бы для покрытия стремительно нараставших расходов на войну. Хотя точные цифры оставались труднодоступными, согласно сделанным в 1918 году подсчетам экономиста С. Н. Прокоповича, расходы на войну возросли в 1914–1915 годах на 31 %, в 1915–1916 годах — на 85 % и в 1917–1918 годах — на все 148 %[243]. При том что к апрелю 1915 года в обращении находилось 3,3 млрд руб. в кредитных билетах, вдвое больше, чем в момент начала войны, был единственный способ покрыть значительную часть резко возраставших российских финансовых обязательств — напечатать еще больше денег[244].

Схожей была ситуация и в других воюющих странах. Однако во Франции и в Англии прирост денежной массы с большей легкостью поглощался облигациями военного займа, которые могла (и была готова) купить намного большая доля населения. Основные источники поступлений оставались относительно стабильными или выросли, в то время как повсеместная карточная система и контроль над ценами, особенно в Германии, сдерживали инфляцию, по крайней мере до 1918 года[245]. Более того, в России отмена конвертируемости рубля и приток новых денег осенью 1914 года имели также ряд непредвиденных последствий, которых в целом избежали другие страны: набег на частные банки, вызванный надеждой на то, что снятые со счетов конвертируемые банкноты, по крайней мере, сохранят свою стоимость к моменту, когда запрет будет наконец снят; неопределенность, подпитываемая страхом перед введением новых ограничений; и — что, возможно, было самым существенным в плане общего состояния экономики — охватившая коммерческие круги неуверенность по поводу доступности новых кредитов для покрытия возросших производственных и транспортных издержек.

По требованию обеспокоенного министра Барка созванная при его канцелярии комиссия вместе с его другом Мигулиным из журнала «Новый экономист» подготовила специальный доклад о способах преодоления растущего дефицита, предложив учредить новые прямые и косвенные налоги на спички, табак, сахар и прочие товары первой необходимости. Кроме того, было предложено новое, более резкое повышение железнодорожных тарифов[246]. Напротив, Шингарев и другие депутаты Думы, опасавшиеся того, что новые налоги на продукты питания повлекут за собой проблемы социального и фискального характера, снова требовали учреждения подоходного налога и введения новых прямых налогов на предприятия, позволивших бы поглотить военные прибыли. Все это вызвало резкие протесты со стороны коммерческих кругов и общественных организаций. Ассоциация акционерных коммерческих банков и члены Московского губернского земства предупредили, что любые подобные шаги поставят под угрозу всю экономическую жизнь страны. Они заявляли: «…мы с тревогой видим надвигающуюся опасность от гибельного разрушения… внутреннего единства страны»[247].

Между тем Барк и его коллеги сталкивались со все более настойчивыми требованиями прямой финансовой помощи со стороны как государственных, так и частных оборонных предприятий. Хотя А. И. Путилов и другие петроградские магнаты поначалу сопровождали свои просьбы извинениями, выражая сожаление о том, что неопределенное положение на кредитных рынках, вызванное войной, заставляет их обращаться к правительству за помощью, этот крупнейший промышленник добивался государственной поддержки в виде покупки 15 млн новых акций, а также гарантий по новым займам[248]. Русско-Балтийский судостроительный и механический завод требовал 3 млн руб. на покупку нового оборудования, новых государственных кредитов, которые бы защитили его от колебаний обменного курса, и крупного аванса по еще не выполненному заказу Военно-морского министерства. Судостроительный завод Беккера предупреждал, что если компания не получит от государства суммы в 21 млн руб., которой ей не хватало для покрытия оперативных расходов, она окажется в руках иностранцев[249]. В марте Совет министров утвердил увеличение масштабов государственных кредитных операций до 1,2 млрд руб., но уже 11 апреля Барк запросил разрешения на выпуск новых 5-процентных бумаг на 200 млн руб., предназначенных для английского и американского валютных рынков, и на получение от Англии 15 млн фунтов стерлингов в виде краткосрочных 5-процентных облигаций. Под такие же проценты был готов ссудить России 10 млн долларов нью-йоркский National City Bank[250].

Каким бы удивительным это ни показалось в ретроспективе, редакторы журнала «Промышленность и торговля» не видели оснований для тревоги: «В настоящее время Россия не переживает никакого экономического кризиса; напряжение сил государства в военной борьбе непосредственно весьма мало отозвалось на экономическом благосостоянии страны». Предвосхищая грядущие баталии, редакторы предупреждали: «Всякая монополия, всякое предприятие, которое государство учреждает с целью только извлечения доходов, отделяет государство от нации и ведет к своеобразному бюрократическому социализму»[251]. В свою очередь, должностные лица, составлявшие обзор экономического положения на основе информации, предоставленной Государственным банком, не считали свою задачу архисрочной, полагая, что тревоги по поводу российской экономики «сильно преувеличены». При реальном наличии проблем, связанных с производством сырья, развалом внешней торговли и, в первую очередь, железнодорожного транспорта, власти были вполне готовы к их решению[252]. Единственный видный голос, выражавший несогласие, принадлежал С. Ю. Витте, бывшему высокопоставленному чиновнику, больше всех занимавшемуся промышленной модернизацией России до 1905 года, когда он входил в состав правительства. Впрочем, его предупреждения остались неуслышанными. «Действительно ли России грозит крах?» — задавал риторический вопрос редактируемый Мигулиным журнал «Новый экономист». Мрачные прогнозы таких людей, как Витте, он называл «смешными»[253].