Период с июля 1914 по весну 1915 года стал временем определенных социальных и экономических неурядиц почти по всей стране. Впрочем, достаточно быстро потребности войны начали оказывать укрепляющий эффект на ряд отраслей и предприятий. К лету 1915 года, когда в интересах военной промышленности были мобилизованы дополнительные ресурсы и, наконец, сложилась разумная система отсрочек и освобождений от армейской службы для квалифицированных рабочих, начал разворачиваться сложный процесс сегрегации в промышленности, в ходе которого те предприятия, которым оказывалось предпочтение в силу их значения для обороны, отделялись от тех, которым должностные лица не могли или не желали обеспечить поддержку, при одновременном выявлении конкретных отраслей и предприятий, которым полагалось финансовое содействие и помощь иного рода.

Одна из особенностей этой сегрегации была связана с исключительно высокой степенью концентрации промышленности в Европейской России, как в географическом плане, так и в плане структуры производственных единиц. Обширность территории России и относительная недоразвитость систем торговли и связи с давних пор способствовали развитию преимущественно около центров богатства и власти. То же самое можно сказать и о культурных наклонностях относительно малочисленного отряда российских предпринимателей-промышленников, у которых почти не было общих экономических интересов с провинциальным дворянством. Кроме того, начиная с 1890-х годов актуальным стало стремление к экономии за счет масштаба (economies of scale), перед войной служившей важным элементом и промышленного роста, и концентрации промышленности[180]. В итоге более 60 % рабочей силы страны (исключая Польшу) в 1914 году было сосредоточено в Московском и Петроградском промышленных районах, причем в одной только столице насчитывалось около 400 тыс. рабочих. Более половины из них трудились металлистами на крупных металлургических заводах, после 1914 года выпускавших военное оборудование, около 80 % — на заводах, имевших не менее 500 наемных работников. Металлисты составляли значительную долю рабочей силы и в московской промышленности, однако московский регион в целом отличался намного более высокой концентрацией текстильщиков: их насчитывалось около 500 тыс. во Владимире и Костроме. В Киевской губернии и Донбасском промышленном районе имелось огромное число предприятий и рабочих горнорудной промышленности. В 1913 году на центральный промышленный район, охватывавший территории вокруг Москвы, северный район с центром в Петрограде и южный промышленный район в Донбассе приходилось более 60 % объемов российского промышленного производства и более 500 тыс. человек, занятых в промышленности[181]. Сопоставимой была концентрация и в других промышленных секторах. Почти 85 % добычи нефти в России было сосредоточено в Баку; Южная Россия давала 75 % железа в стране; почти 71 % угля добывался в Донбассе, причем после потери польских шахт в 1914 году эта цифра выросла почти до 88 %. Более того, в промышленности к 1914 году более 55 % русских рабочих трудилось на крупных заводах, имевших более тысячи человек в штате и разделенных на небольшие цеха, специализировавшиеся на тех или иных видах продукции; почти 83 % трудилось на предприятиях, где в штате насчитывалось не менее ста человек[182].

Насколько важным все это было по существу? Одним из очевидных последствий такой ситуации было широкое распространение недовольства низким уровнем заработков, а также жалоб на недостойное обращение, особенно на текстильных фабриках, где было много работниц-женщин, но почти все мастера были мужчинами. Для крупных металлургических и машиностроительных заводов также были характерны напряженные трудовые отношения и многочисленные конфликты из-за различий в заработной плате. Для того чтобы недовольство сказывалось на объемах производства и производственных цепочках, не требовалось, чтобы оно было всеобщим. Например, достаточно было закрытия всего двух-трех заводов в Выборгском районе Петрограда, даже если конфликт был инициирован сравнительно небольшим числом рабочих, чтобы тысячи человек оказались на улице. То же самое можно сказать о Москве, об огромных текстильных комплексах в Иванове и Костроме, и о других крупных промышленных центрах.

Еще одним побочным итогом этой концентрации была неравномерность российского промышленного производства в целом. Хотя общие объемы производства в 58 губерниях Европейской России выросли в 1913–1916 годах примерно на 21 %, в совокупном плане этот рост обеспечивался почти исключительно металлургической и химической промышленностью, а также производством оружия и боеприпасов. Что касается прочих отраслей промышленности, то хоть какой-то прирост наблюдался только в кожевенной, льняной и пеньково-джутовой промышленности, а также на некоторых швейных предприятиях (включая обувные), причем на их долю, возможно, приходилось лишь чуть более 8 % общего прироста производства. Во всех прочих отраслях выработка сократилась, причем в некоторых — весьма значительно. Наиболее важным было сокращение численности рабочих в двух крупнейших секторах российской промышленности, за исключением железных дорог: в пищевой промышленности, где сокращение выработки в 1914–1916 годах, возможно, достигало 35 %, и в хлопчатобумажной, где сокращение составило около 17 %[183].

Выявление причин этого упадка не составляет проблемы. Сокращение производства в текстильной и прочих отраслях происходило в силу того, что в дополнение к относительной узости внутренних рынков Россия страдала от общей нехватки отечественного инвестиционного капитала, соответствующей зависимости от иностранных банков и необходимости обслуживать свой долг, а в некоторых отраслях — и от серьезного сокращения экспорта, особенно после утраты немецкого и австрийского рынков. К весне 1916 года все это выглядело достаточно серьезным для того, чтобы редакторы «Биржевых ведомостей» выразили опасения, что, невзирая на неисчислимые людские и финансовые потери, вызванные войной, Россия все равно не сможет добиться экономической независимости от Западной Европы с ее более развитыми коммерческими рынками и промышленностью[184].

Однако этот дисбаланс также был тесно связан с первоочередным вниманием государства к военному производству и его же нежеланием задаваться вопросом о том, как эти перемены скажутся на стране в целом — и в материальном плане, и по существу. К моменту галицийской катастрофы режим уже выдал самые обширные и самые выгодные военные заказы относительно небольшому числу крупнейших производителей. Осенью 1914 года заказы на снаряды и шрапнель на общую сумму около 66 млн руб. были размещены всего на шестнадцати заводах, главными из которых были Путиловский, Балтийский, Обуховский, Невский и Петроградский металлический завод в Петрограде[185]. Неудивительно, что в противоположность этим заводам предприятия и отрасли промышленности, которым не уделялось такого внимания, вскоре столкнулись со снижением выработки и прибыльности. Сырье, требовавшееся им для работы, становилось все более дефицитным, так же как и частные инвестиции. Многие мелкие предприятия, проигравшие борьбу за заказы, были вынуждены сокращать объемы производства. Другие просто закрылись. В то время как на металлообрабатывающих заводах, получивших государственные заказы, выработка в 1914–1915 годах выросла более чем на 50 %, общее число металлообрабатывающих предприятий резко сократилось — с 2420 до 1977 (на 18,3 %). Даже в привилегированной химической отрасли, ответственной за удовлетворение обширных потребностей армии в порохе и взрывчатых веществах, число заводов, возможно, сократилось — к концу 1915 года оно составляло менее 390 по сравнению с 504 в начале 1914 года, в то время как численность занятых в отрасли снизилась примерно на 21 %[186]. В целом, по данным Центрального статистического управления СССР, в 1914–1915 годах закрылось или перестало работать около 929 крупных предприятий, в 1916 году — еще почти 300. Некоторые из этих заводов потом вновь открылись, но в целом переход на военные рельсы оказал крайне дестабилизирующее влияние даже на привилегированные секторы промышленности[187]. В то же время спрос на продукцию оборонного характера продолжал расти. «Рационализация» и напористость мастеров ускоряли темп работы. «Боже тебя упаси заговорить с соседом, закурить, покинуть свое место, собраться в кружок или, хуже того, заглянуть в газету!»[188] Не приходится удивляться, что даже в самых привилегированных промышленных секторах продолжали усугубляться серьезные трения и производственные стрессы. Но это же наблюдалось и в менее привилегированных отраслях, где источником напряжения служили не меры по наращиванию выработки, а сокращение производства, снижение реальных заработков и угроза закрытия предприятий[189]. Между тем необходимость найти замену работникам, ушедшим на войну, способствовала тому, что в промышленные центры устремился поток свежей и малообразованной сельской рабочей силы, которой далеко не сразу удавалось найти применение.

Это в первую очередь касалось деревенских женщин, чье благополучие оказалось под ударом из-за потери мужей и сыновей. 1914–1917 годы были отмечены наплывом женщин в ряды промышленной рабочей силы, особенно в Петрограде и в Москве. Как и до войны, доля работниц была особенно высокой в текстильной, химической и бумажной промышленности. Однако изменения полового состава наблюдались во всех отраслях промышленности, включая металлообработку. К 1914 году на крупном машиностроительном заводе «Айваз» в Петербурге около 600 из 1250 рабочих были женщинами. Их базовый оклад составлял 90 коп. по сравнению с 1 руб. 50 коп. у мужчин. Когда в марте 1914 года множество работниц на петроградском резиновом заводе «Треугольник» отравилось токсичными парами, руководство предприятия отмахнулось от их жалоб, объявив их истерикой и «массовым психозом»[190]. (Металлисты в знак солидарности с ними объявили забастовку.) Кроме того, положение женщин на рабочем месте усугублялось скверными жилищными и прочими условиями. В условиях роста протестных настроений наряду с низким уровнем заработков остро дала о себе знать проблема личного достоинства. Тем не менее женщинам удавалось различными способами находить выход своему раздражению. На многих фабриках и в мастерских они считались более воинственными, чем мужчины, что обеспечивало им внимание со стороны большевиков и прочих радикальных социал-демократов и вносило свой вклад в усиление трений с мужчинами-мастерами и администрацией. Хозяева некоторых предприятий в порядке закручивания гаек не желали повышать женщинам оклады несмотря на рост прибылей[191].

Во всех этих отношениях линии разлома, сопровождавшие экономическую мобилизацию России в конце весны 1915 года, усугубляли искажения, заложенные в «частично коммерциализированную» систему распределения. Некоторым механическим заводам, особенно в металлообрабатывающем секторе, стало невыгодно производить товары невоенного назначения, несмотря на то что такое оборудование требовалось многим другим заводам для выполнения своих военных контрактов. После начала войны объемы промышленного производства возрастали в Петрограде быстрее, чем в других частях империи, но так же стремительно росли конкуренция за получение новых военных заказов и темпы закрытия предприятий. Только в Московском промышленном районе за годы войны закрылось не меньше заводов, чем в Петрограде[192]. Сокращение объемов производства особенно болезненно сказалось на текстильных фабриках и их многочисленных работницах. К концу 1914 года вследствие проблем с поставками сырья было вынуждено закрыться около 18 % всех текстильных предприятий, несмотря на потребность государства в военном обмундировании, вследствие чего численность рабочей силы в этом секторе сократилась почти на 200 тыс. человек[193].

Пожалуй, неравномерное влияние войны на русскую промышленность наиболее драматически сказывалось именно в этом отношении, причем как в символическом, так и в материальном плане: речь идет о существенном влиянии на сдвиги и социальные отношения в среде трудящихся, так же как и на отношения между рынком и теми, кто лишился работы временно или надолго либо оказался отрезан от товаров повседневного спроса вследствие резкого сокращения дохода и роста цен. В то время как Петроград, Москва и некоторые другие промышленные центры испытывали резкий рост числа промышленных рабочих, занятых на сравнительно немногочисленных заводах, задействованных в оборонной сфере, многие регионы на юге России и в Центральной Украине, а также текстильные города Центрального промышленного района столкнулись с серьезными потерями, подрывавшими местную экономику и порождавшими массовые лишения. На пяти крупнейших петроградских заводах уже трудилось более 80 тыс. рабочих, а на 17 крупнейших — более 165 тыс. Вслед за этим стала ощущаться нехватка жилья[194].

Пожалуй, что еще более важно, за первые два года войны не менее трети всех наемных работников в России по той или иной причине осталось без работы: потому что их предприятия были закрыты, либо потому что их уволили за «агитацию», или «организацию» забастовок, или вследствие локаутов, либо же — что было наиболее чревато стрессами — потому что им просто приходилось тратить время на то, чтобы добыть еду и другие предметы первой необходимости[195]. В особенно уязвимом положении находились женщины, так как на них во многих случаях вымещали свое раздражение мастера и прочие представители заводского начальства, с которыми у них происходили столкновения того или иного рода. Согласно обследованию, проведенному в Москве в начале 1915 года, рабочие-металлисты тратили на питание и одежду около 74 % своего семейного дохода, а у рабочих-текстильщиков эти расходы даже превышали величину их официального дохода[196]. На петроградском резиновом заводе «Треугольник», рабочие которого в марте 1914 года протестовали из-за отравления токсичными испарениями, за 1915 год сменилось 10 тыс. рабочих, что было невероятно много со всех точек зрения. За первые девять месяцев работы новой московской биржи труда, открывшейся в июле 1915 года, ее клиентами стали более 300 тыс. рабочих[197]. Даже на привилегированных промышленных предприятиях и закрытых заводах, возобновивших работу, рабочие (и прочий персонал) страдали от беспокойства и лишений, связанных с дефицитом, социальными сдвигами и постоянной угрозой безработицы. С «формальной» точки зрения российская промышленность существенно увеличила объемы производства благодаря согласованным мерам экономической мобилизации, осуществленным в конце весны — начале лета 1915 года. Однако «по существу» этот процесс сопровождался ухудшением трудовых отношений и условий труда, усилением как пассивной, так и явно выраженной враждебности между администрацией и рабочими, ростом дисбаланса между привилегированными и непривилегированными отраслями и даже внутри них, а также повышением уровня тревоги в пределах всей мобилизованной промышленности.