Вне зависимости от того, какой относительный вес в глазах Г. М. Маленкова, Н. С. Хрущева и других членов Политбюро имели благосостояние народа и политическое положение партии, совсем не удивительно, что после «холодного лета 53-го», ареста и поспешной казни Л. П. Берии партийное руководство взялось за борьбу с дефицитом и избавление советского общества от смертоносной хватки бериевского НКВД. К тому моменту аппарат НКВД проник во все уголки советской жизни. В жестоком управлении ГУЛАГом — системой трудовых лагерей, так же как и в ночных арестах и садистских пытках во имя внутренней безопасности, находили выражение худшие черты сталинизма. Слежка и доносы оставались нормой и в партии, и за ее пределами. «Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии, — заявил Л. Д. Троцкий на XIII съезде партии в 1924 году, где он выступил со знаменитым изложением большевистского, а теперь и советского Большого сюжета. — Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач… Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала»[1506]. Для тех, кто разделял эту веру, идеологические убеждения продолжали служить защитой от социальных, экономических и в особенности психологических неурядиц.
Вообще процесс повышения благосостояния общества и ослабления репрессий начался сразу же после смерти Сталина: 27 марта 1953 года была объявлена амнистия, 1 апреля произошло снижение розничных цен, а затем были освобождены врачи, арестованные по доносу Л. Ф. Тимашук и обвиненные в заговоре против Сталина. (У Тимашук даже отобрали орден Ленина, врученный ей за ее услуги доносчицы.) В мае 1953 года впервые после войны в государственных магазинах появилась в открытой продаже пшеничная мука. Менее чем через три месяца Совет министров СССР внес поправки в выполнявшийся 5-летний план. Наряду с прочими драматическими изменениями предполагалось увеличить выпуск одежды на 240 %, производство мяса — на 230 %, производство масла — на 180 %. Спустя год Хрущев помпезно провозгласил начало кампании по распашке «целинных земель» в Казахстане под новые посевы хлеба. Он предложил стимулировать молодых работников сельского хозяйства, отправлявшихся «на восток» для освоения целины.
В то же время из ГУЛАГа на волю были выпущены тысячи ложно осужденных людей. Вскоре узники трудовых лагерей были ярко описаны для советского читателя А. И. Солженицыным в «Одном дне Ивана Денисовича». ГУЛАГ сохранился, но многие из тех, кто был расстрелян или умер медленной смертью в лагерях, были реабилитированы. Это едва ли могло исцелить глубокие раны, оставленные в душах людей тревогами, враждебным отношением и травмами. Бесчисленному множеству тех, кто уцелел, выдавали небольшие деньги и позволяли вернуться в свои бывшие дома и к бывшим семьям. Этот мучительный процесс был блестяще описан тем же В. С. Гроссманом в повести «Все течет». Писатель рассказал о том, как родные и бывшие друзья не узнавали тех, кто много лет провел в заключении, и как сами освобожденные не узнавали своих родных, как к ним приходило понимание того, что их жены, мужья или любимые люди переставали писать им не потому, что умерли, а потому, что нашли себе новую пару, как оказавшиеся на свободе, о которой они мечтали долгие годы, ничего не понимали и не могли сориентироваться в новом мире, с трудом устраивая свою жизнь и в эмоциональном, и в материальном плане. В своей впечатляющей книге «Кривое горе» психолог и историк культуры А. М. Эткинд*, профессор Европейского университета во Флоренции, описывает это как взаимное непонимание[1507]. К атрибутам взаимного непонимания можно отнести сложное сочетание потерь, горя, надежд и сожалений. Это состояние было характерно и для эмоциональной жизни многих представителей первого послесталинского поколения, для людей, которые мечтали о росте материального благосостояния и о возможности хотя бы минимальной личной безопасности.
Хрущева по праву помнят за его примечательные политические нововведения. Осуждение Сталина, прозвучавшее в его «Секретном докладе», было важным шагом, имевшим глобальное значение. Преобразование НКВД в Комитет государственной безопасности (КГБ), подчиненный Совету министров, являлось важным политическим решением, направленным на ликвидацию повседневных страхов и в партии, и за ее пределами. Хотя слежка и исправительные лагеря сохранялись в качестве жестоких орудий политического контроля, для политической «демократизации» партийной жизни в 1957–1958 годах предпринимались попытки привлечь широкую общественность к обсуждению государственной политики и возможных реформ. Наконец, не в последнюю очередь, культурная оттепель и политика «мирного сосуществования» с США и другими некоммунистическими странами снизили угрозу мировой термоядерной войны. К 1959 году, после знаменитых «кухонных дебатов» с Ричардом Никсоном и запуском первого искусственного спутника Земли, Хрущев объявил о начале выполнения первого советского семилетнего плана. Предполагавший активное развитие сельского хозяйства в Казахстане, план был нацелен на то, чтобы «похоронить» США и Запад, обогнав их по производству масла, пшеницы, мяса и прочих продуктов питания. Дефицит и связанные с ним тревоги должны были наконец-то уйти в прошлое, а материальное благополучие, предвещаемое Большим советским сюжетом, — воплотиться в реальности.
Однако Хрущев с его начинаниями, разрушавшими репутацию верных сталинистов, и замыслами, которые казались невыполнимыми многим из тех, кому было поручено их осуществление, столкнулся и с серьезным противодействием. Самым сильным ударом для сталинистов, сформировавших «антипартийный блок» во главе с В. М. Молотовым, возможно, стала не утрата ими власти, а правдивый рассказ об их причастности к жестокой коллективизации, о том, как они поддерживали кровавые и иррациональные сталинские чистки и принимали в них участие, так же как и развенчание культа Сталина и утверждения о важнейшей роли, сыгранной им во Второй мировой войне. Кроме того, вызовом для Хрущева стали предпринятые в 1956 году попытки венгров и поляков избавиться от собственного сталинистского руководства и позиция тех, кто опасался новых проявлений внутреннего несогласия. Вообще же говоря, политические навыки Хрущева, его реформы, его готовность к подавлению революций, назревавших в странах советского блока, и народная поддержка его настойчивых обещаний роста материального благосостояния позволили ему продержаться у власти намного дольше, чем мог ожидать кто-либо из его товарищей в 1953 году.
Позиции Хрущева, по крайней мере до Карибского кризиса 1963 года, сильно подорвал почти полный провал семилетки и возвращение к слишком хорошо знакомому прошлому. Семилетний план в первую очередь основывался на допущении, что целинные земли сохранят свою изначальную плодородность. Кроме того, он опирался на относительно успешное освоение производства пластмасс и потребительских товаров в предыдущей пятилетке, а также на личную убежденность Хрущева в реальной возможности «перегнать Запад». Однако вышло так, что семилетний план был принят накануне сильной засухи в Казахстане и на Алтае, второй после начала освоения целинных земель в 1954 году. Многие поселенцы, прибывшие на целину, столкнулись с неурядицами и уехали в другие края. Урожаи 1961 и 1962 годов были плохими, урожай 1963 года — катастрофическим. Советская Россия почти в одночасье превратилась в крупного импортера зерна, утратив место, издавна занимаемое ею в мировой экономике.
Уже в 1962 году повышение цен на мясо, масло и другие товары наряду с сильным сокращением ставок зарплаты привело к волнениям и кровавым репрессиям в промышленном городе Новочеркасске. После того как протестующие попытались ворваться в здание местного партийного комитета, Хрущев встал на сторону тех, кто требовал быстрых и решительных мер. (Впоследствии А. И. Солженицын назвал этот инцидент «важнейшим узлом новейшей русской истории»[1508].) В тот момент советские плановики заигрывали с доселе считавшейся контрреволюционной идеей о распределении государственных финансов и других ресурсов исходя из прибыли предприятий. Харьковский экономист Е. Г. Либерман даже попал на обложку журнала Time как сторонник этой радикальной реформы, которая предвещала возврат к рынку и возможный демонтаж всей командной системы в экономике[1509].
Разразившийся вскоре после этого Карибский кризис решил политическую участь Хрущева. Его сменили А. Н. Косыгин и Л. И. Брежнев. Косыгин стал председателем Совета министров, Брежнев — сперва первым секретарем, а затем — генеральным секретарем ЦК Коммунистической партии. На первых порах они имели примерно равный политический вес, но после военной интервенции в Чехословакию, чтобы покончить с «социализмом с человеческим лицом», который пытался строить Александр Дубчек во время «Пражской весны» 1968 года, Брежнев взял верх. 18-летнее правление этого «человека мира», как его называют современные историки, стало периодом застоя, отмеченным нарастанием экономической стагнации с незначительным экономическим ростом, высоким спросом на потребительские товары при их низком качестве, заметным экономическим отставанием даже от такой страны, как Венгрия, руководство которой было настроено на реформы, и появившимся вследствие неизбежных контактов с Западом четким ощущением — особенно характерным для нового послевоенного поколения, — явной неспособности советского социализма обеспечить материальное благополучие и безопасность, вокруг которых по-прежнему выстраивались коммунистические исторические проекты. Несмотря на громадное улучшение жизни людей по сравнению со сталинскими годами, в стране остро ощущались дефицит и ограниченный выбор товаров. Застой и уязвимость были неотъемлемыми чертами советской экономики. Они вполне соответствовали как умственному, так и эмоциональному состоянию людей. Именно они, наряду с бесчисленными жертвами сталинской эпохи, так и не дождавшимися искупления, определяли облик последних лет советской системы.