Все три, как мы их называем, Больших сюжета о революционной России основывались на телеологической идее о прогрессивном ходе исторического развития. Они предполагали, что проведение рациональной государственной политики является оптимальным способом для того, чтобы обеспечить социально-экономический прогресс. Кроме того, в рамках либерального и умеренного демократическо-социалистического сюжетов рациональный прогресс увязывался с признанием элементарных гражданских прав, за которые боролись французская и американская революции — по крайней мере, для белых мужчин. Закрепление этих идей и прав в конституции понималось как рецепт построения таких институтов, которые обеспечивали бы прогресс и будущее личное и коллективное благополучие. Оба этих Больших сюжета не объявляли безусловным движение к такому будущему. Любые естественные или рукотворные события могли сбить историю с этого курса, если они порождали социальные или экономические проблемы, с которыми была неспособна справиться рациональная политика, или альтернативные исторические грезы, адептам которых светлое будущее представлялось в ином обличье.

По сути, советский Большой сюжет представлял собой именно такую альтернативу. Он тоже выстраивался вокруг понятий прогресса и рациональности, но телеологически привязывал их к идее об исторической неизбежности. Согласно этой идее, рациональная политика способна решить фундаментальные социальные и экономические проблемы, даже если ее «рациональность» заключается в насильственных мерах применительно к эксплуататорским институтам и социальным группам, которые позволяют обладателям власти и относительного богатства господствовать над теми, кто создает это богатство, и экспроприировать плоды их труда. Ленин и его сторонники не сомневались, что такой ход событий предопределен историей. Это представление составляло ядро ленинско-большевистской идеологии, так же как и идея о том, что лишь рационально действующая и политически сознательная партия в состоянии обеспечить движение истории именно в этом предначертанном направлении. В тот момент, когда Сталин консолидировал в своих руках всю власть в стране, Троцкий и другие лидеры большевиков оказались в концептуальной ловушке. Она заключалась не только в том, что «других путей для реализации правоты история не создала», но и в том, что никто из большевистских лидеров не мог признать, что партия, инструмент, избранный историей, может ошибаться[1510].

Иными словами, отличительной чертой Большого советского сюжета было то, что сама история обуславливала легитимность партии, а не (или, как сказали бы некоторые, помимо) ее концепций, институтов и представлений. Подтверждение этой легитимности требовало постоянного пересказа Большого сюжета и его усвоения народом вне зависимости от реалий момента. Необходимы были постоянные напоминания о материальном благополучии и коллективной безопасности, которые наступят в неизбежном светлом будущем. «Жить стало лучше, товарищи, — сказал И. В. Сталин в конце 1935 года. — Жить стало веселее»[1511]. А в 1936 году, в разгар чисток, он даровал стране продуманную конституцию, в которой институты, права и обещания социального благополучия увязывались с предполагаемым построением коммунизма.

Постулат о безошибочности Большого советского сюжета требовал защищать его от тех, кто мог доказать его подложность с документами в руках. Если фундаментальной основой политической легитимности Коммунистической партии и, следовательно, ее права на власть служила история (или История), то альтернативные трактовки сами по себе были крамолой. Широко освещавшиеся процессы над историками конца 1920-х годов послужили предельно ясным сигналом со стороны партии. Формально предметом исторической науки мог быть лишь дореволюционный период, и то не весь, а только различные «эксплуататоры» и «эксплуататорские» институты, даже если они обозначались как таковые только во введениях и заключениях вместе с обязательными цитатами из В. И. Ленина[1512].

Можно утверждать, что «Секретный доклад» Хрущева, разоблачавший культ личности Сталина, поставил под сомнение постулат «партия всегда права», и началось разрушение Большого советского сюжета. В 1960-е годы хрущевский доклад дал дополнительный мощный импульс процессу десталинизации, наряду с блестящими выступлениями А. И. Солженицына, братьев Р. А. и Ж. А. Медведевых и других известных диссидентов. Однако застой с его новыми лишениями — хронической нехваткой товаров и соответствующими тревогами — все сильнее подрывал претензии партии-государства на легитимность, основанные на том, что оно ведет граждан Советской империи к материальному изобилию как залогу безопасности и что построение коммунизма как финального этапа истории станет воплощением чаяний многих поколений и до, и после 1917 года. Как и в случае всех режимов, сменявших друг друга после 1914 года, дефицит и потери оказались проблемами, неразрешимыми и для советской власти. Заявления о неизбежности потерь на пути к светлому будущему становились все менее и менее убедительными, особенно после вторжения в Афганистан. Большой советский локомотив вовсе не тянул новую империю в сторону материального и эмоционального благополучия.

Политика и идеология, несомненно, имели большое значение с точки зрения великих исторических событий 1914–1922 годов, а также их последствий. Политика и идеология легко получают отражение в документах. Их убедительность отчасти проистекает из того, что предлагаемые ими трактовки наделяют внятным смыслом полученный опыт. В данном случае опыт лучше всего понимать не в качестве некоего твердокаменного фундамента исторической «реальности», каким его склонны выставлять многие историки — «Я пережил это, поэтому я знаю, что к чему», — а как спектр эмоций, представлений и чувств, которые по своей природе с трудом поддаются пониманию и описанию, не имеют подкрепления в виде четких фактов и даже в случае крупных (травматических) утрат являются в буквальном смысле неописуемыми.

Данная книга писалась для того, чтобы показать, что помимо политики и идеологии, ключевое значение для понимания русских революций и их наследия имеют социально-экономический контекст и практики, которые входят составной частью в само событие «революции». На событие оказывали влияние степень и последствия дефицита и актуальной материальной нужды; институционализированное, а также неформальное насилие; социальные неурядицы и навешивание положительных и отрицательных социальных ярлыков; а также лишения и риски, вызванные потерями, во всех их различных (но неизменно ужасных) аспектах. Будет вполне справедливо сказать, что к 1922–1923 годам, когда состоялось формальное образование СССР, чувство уязвимости и горя, связанное с этим опытом, ощущалось практически во всех концах новой советской империи. Кроме того, он приобрел официальный смысл посредством многократных изложений и пересказов, к чему стремились многие в поисках связных объяснений. В то же время ключевой троп светлого будущего привязывал личный и коллективный опыт к политическим, социальным и идеологическим ценностям в ходе социального процесса приобщения и сочетания — «вспоминания» как буквального объединения бессвязных и разрозненных событий прошлого и сотворения прескриптивной советской общественной памяти.

Принципиальное значение с точки зрения изложения Большого сюжета приобрели архивы. Они представляли собой как фигуральные склады неоткрытых личных воспоминаний, как их описывал французский философ Жак Деррида в «Архивной лихорадке», так и физические хранилища, где исторические артефакты перерабатываются в историческую истину посредством оценки, отбора, категоризации и ограниченного доступа[1513]. По мере того как сама история легитимизировала большевистскую и советскую власть, архивы стали играть ключевую роль для подтверждения истинности самого Большого советского сюжета. Ленин понимал это очень хорошо. 1 июня 1918 года он подписал декрет об учреждении Главного управления архивным делом. Все документальные материалы из всех публичных и частных учреждений немедленно стали собственностью государства, а работа с ними была подчинена партийно-государственному контролю. Независимые ведомственные архивы были формально упразднены и отныне стали незаконными, так же как несанкционированное уничтожение архивных документов. Решения на этот счет могли приниматься только назначенными государством «научными руководителями», знавшими, для чего на самом деле нужна история. Следовало немедленно начать подготовку новых архивистов. Новая Советская Россия должна была иметь современный, тотальный и тотально контролируемый архив. Из стен основанного в Москве училища вскоре вышли сотни архивистов, по числу которых страна вышла на первое место в мире.

Таким образом, создание «аутентичного» сюжета, в историческом плане «легитимизирующего» революцию, с самого начала шло по предначертанному пути. Государственный архив РСФСР был реорганизован в Центральный государственный архив Октябрьской революции. Своим названием он давал понять, что будущее страны, как и ее прошлое, является составной частью сюжета о «развитии» самой революции. (В США Национальный архив, призванный хранить «память нации», был создан только в 1934 году.) Сверяться с хранившимися в нем документами и тем более изучать их было позволено только проверенным исследователям. После того как Сталин консолидировал всю власть в своих руках, все материалы, в которых упоминались он или Ленин, были зачислены в разряд «совершенно секретных» или «особо ценных». Кроме того, архивы подтверждали истинность Большого советского сюжета уже тем, как документы распределялись по категориям, продиктованным самим этим сюжетом, причем его претензии на правдивость подтверждались многочисленными и точными ссылками, которые не могли быть проверены. Большим парадоксом советской «исторической науки» было то, что «истинность» Большого советского сюжета, отраженного в документах из закрытых архивов, могла быть принята только на веру.

Так обстояло дело до тех пор, пока к власти в 1985 году не пришел М. С. Горбачев и не началась вторая великая российская революция XX века. При наличии большого числа причин для его героических начинаний — последней главы Большого советского сюжета, — они разворачивались в обстановке, когда сам этот сюжет становился все менее убедительным описанием как реально пережитого прошлого, так и исторически предопределенного будущего. В сущности, перестройку можно считать последним наследием долгой российской мировой войны и революции — признанием того, что что-то пошло совершенно не так, как замышлялось: не в плане того, что большевики, пришедшие к власти, питали глубокие надежды на преодоление материальных и эмоциональных лишений и конечное искупление всех понесенных потерь изобильной и безопасной жизнью в советской стране, а в плане легитимизации всего советского проекта самой историей, и только ею. Все более четкие сопоставления с капиталистическим и империалистическим Западом способствовали тому, что монопольная советская власть словно бы выдавала реальные механизмы исторического процесса, разрушая легитимизирующие элементы формальной исторической логики. Дефицит, тревоги и травмирующие потери, ощущаемые советскими людьми, не имели непосредственного отношения к всеохватному кризису 1914–1922 годов и институционализации диктатуры. Впрочем, они все активнее указывали в этом направлении по мере того, как советские структуры вновь подвергались рассмотрению в сравнении со структурами Запада — «упадочнического», но обеспечивающего все более очевидное материальное изобилие и относительную личную безопасность.

К тому моменту, когда Горбачев вернул в Москву физика-диссидента А. Д. Сахарова, эти связи сделались нерушимыми. Настроениями, преобладавшими среди населения — которым придавали такое значение царские и советские власти, — снова были большие надежды и ожидания. В жизнь таких городов, как Москва и Ленинград, и в метафизическом, и в буквальном смысле вошли обещания «революционной демократии» в виде возможности съесть «Биг Мак» в уютном месте, где можно было хотя бы недолго посидеть и свободно поговорить, где были самые чистые туалеты в стране. В этой пьянящей обстановке открытие архивов тоже было лишь вопросом времени. Советская трактовка истории была насквозь неверной. Великий Октябрьский революционный нарратив нуждался в собственной научной «перестройке».

Почему и каким образом все снова пошло куда-то совсем не туда, вполне хорошо известно. («Это было навсегда, пока не кончилось», — как описывал опыт последнего советского поколения российский антрополог А. В. Юрчак, профессор Калифорнийского университета в Беркли[1514].) В первые годы существования постсоветской России рыночная система просто не имела возможности быстро обеспечить материальное благополучие, ожидавшееся в результате демонтажа командной экономики. Также было невозможно немедленно выстроить работоспособные институты политической демократии, способные взять под контроль беззаконную распродажу советской промышленности, богатства советского государства и повальную коррупцию. Западное либеральное убеждение, что рынки обеспечат справедливое регулирование цен, сталкивалось со все более серьезным сопротивлением, которое порождалось также отсутствием выполнимых законов и административных положений. Рынки печально известны неравноправием при распределении товаров и услуг в условиях сильного дефицита и социального неравенства. Те механизмы посредничества, которые способствуют адекватному распределению товаров во времена процветания, просто не обеспечивают того, что считается равенством, в ситуации, когда товары, нужные населению, придерживаются торговцами в ожидании роста цен или просто недоступны простым людям. Поэтому, хотя постсоветский дефицит продуктов питания и других товаров первой необходимости начал исчезать, «шоковая терапия» оказала совершенно разное воздействие на разные слои населения. Для многих, если не для большинства, она обернулась высокими ценами — в одних случаях очевидными, в других проявлявшимися не так явно и с соответствующими долгосрочными последствиями.

Достаточно очевидным было воздействие дефицита и нерегулируемого рынка на цены, как и в 1914–1917 годах, особенно болезненно сказавшееся на престарелых, бедных, тех, кто не имел работы или был не в состоянии ее найти. Здравоохранение и социальное обеспечение опять пострадали из-за сокращения поддержки со стороны нового демократического государства. Многие уважаемые профессии внезапно утратили свою привлекательность. Молодежь вскоре стала зарабатывать намного больше, работая в киосках и новых роскошных магазинах, чем зарабатывали их родители, работавшие инженерами и учеными. На всех территориях, официально освободившихся от экономической эксплуатации, приватизация собственности справедливо считалась разновидностью воровства. Городские тротуары и подземные переходы вскоре были оккупированы бездомными людьми — бомжами, то есть лицами без определенного места жительства.

Само по себе накопление богатства порождало криминал и самозваные мафиозные банды. К концу 1990-х годов по ожидаемой продолжительности жизни Россия занимала 135-е место в мире. Только 25 % всех детей были от рождения здоровыми. 85 % населения были не в состоянии платить за адекватную медицинскую помощь. Вновь государство (и те, кто имел доступ к государственной власти и богатству), как говорил историк В. О. Ключевский, «пухло, a народ хирел»[1515]. В 2000 году, когда на посту президента Б. Н. Ельцина сменил В. В. Путин, от 40 до 50 % населения страны жило ниже официального уровня бедности, составлявшего 36 долларов в месяц. Семеро из десяти считали себя неимущими. Средний месячный заработок составлял 63 доллара, включая и те месяцы, когда зарплата не выплачивалась. Средняя пенсия составляла 21 доллар, что было намного ниже прожиточного минимума[1516]. «Демократический» доступ к социальному обеспечению и материальному благополучию оставался далеко за пределами досягаемости для подавляющего большинства населения.

Можно ли назвать дефицит и потери неотъемлемыми чертами постсоветского государства и политической экономии при Путине? Не оказались ли чаяния гражданских свобод и демократических практик, свойственные революционному периоду, в фигуральном смысле вновь заперты в архивах наряду с соответствующими документами? Чтобы подступиться к ответам на эти вопросы — ответам, на которые мы можем здесь лишь намекнуть, — следует сперва разъять «Россию» на составляющие ее важнейшие социально-экономические элементы.

Опыт молодого поколения, взрослевшего в конце 1980-х — 1990-х годах, радикально отличался от опыта их родителей. «Этот поезд в огне», — подвел итог советской истории рок-музыкант Борис Гребенщиков^*:

Видеоклип «Поезд в огне» группы Бориса Гребенщикова «Аквариум», в котором советский паровоз тащил страну к катастрофе, был популярен в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Песням «Просвистела» и «Свобода», которые пела группа «ДДТ», подпевали в экстазе тысячи молодых людей.

Здесь мы имеем дело с обращением младшего поколения к гражданским свободам, контрастирующем с неурядицами и утратами, с которыми столкнулись многие из их родителей, неожиданно лишившихся ценностей своей эпохи. В этих потерях, усугублявшихся еще и бессмысленной, по распространенному мнению, войной в Афганистане с ее убитыми и ранеными, можно увидеть то, что антрополог С. А. Ушакин, профессор Принстонского университета, назвал «патриотизмом отчаяния», привязанностью ко все более продажному и автократическому государству, обещающему стабильность и порядок[1518]. Скорее всего, это была ностальгия по знакомому миру упорядоченного брежневского застоя и смыслу жизни, который еще ощущался в последние годы существования советской системы. Потеря всего этого для многих представителей старшего поколения была вполне реальной и существенной, в какой бы мере партийная диктатура ни подавляла личную свободу, и наверняка усиливалась дефицитом и лишениями 1990-х годов с их неизбывными тревогами. В глазах многих, кому удалось пережить эти годы, обещания роста материального благосостояния и личной безопасности, которые несла с собой «демократия», остались по большей части или совершенно не выполненными.

А потому вполне логичным было становление в России новой олигархической автократии. Российское государство под лозунгом восстановления закона и порядка требовало от олигархов лояльности в обмен на легитимизацию награбленных ими фантастических богатств. Опыт существования при дефиците, полученный до и после краха Советского Союза, сдерживал любые попытки воспротивиться преодолению «величайшей геополитической катастрофы XX века», как был назван распад СССР. А в качестве образца для современного государственного строительства была выбрана Российская империя.

Впрочем, на этот раз никто не обещал светлого будущего, которое бы оправдывало пережитую боль, и не было никакой внешней военной угрозы, с которой нужно было справиться, чтобы Россия снова не была побита из-за своей отсталости. Память о русском революционном прошлом со всеми его надеждами и страданиями во все большей степени снова оказывалась заперта в архивах, не столько в плане доступа к ним, сколько в плане ограничений на исследования, проводившиеся историками в академических институтах. Вновь были подняты на щит такие ключевые элементы Большого советского сюжета, как победа Сталина во Второй мировой войне, наряду с имперскими амбициями царизма, лишенные, однако, своего идеологического ядра.

Не следует преувеличивать влияния дефицита и потерь в процессе перехода от горбачевской перестройки к сменявшим друг друга вариантам российского государства. С другой стороны, не следует и недооценивать роль политики и идеологии в эти бурные годы, так же как и на протяжении всего революционного периода и его продолжения в годы советской власти. Однако, как и прежде, дефицит и потери явно оказали воздействие на контрреволюцию в политической и культурной мысли и практике, которыми отмечены сменявшие друг друга авторитарные режимы в революционной и Советской России. Дефицит и потери снова и снова служили подоплекой жестоких попыток полностью перестроить политику, экономику и культуру России в соответствии с историческими фантазиями очередной диктатуры и его новым Большим сюжетом, в том числе и с целью возрождения царской либо советской империи, пусть даже ценой насилия, крови и неописуемых страданий, на которые страна обрекалась ради восстановления ее величия.