Хотя эта тема остается недостаточно исследованной, трудно себе представить, чтобы ужасы и тревоги, связанные с дефицитом, а также травмы и страдания, вызванные потерями, не господствовали в эмоциональной сфере и после окончания Великой Отечественной войны. Как и в 1914 году, сама военная терминология подразумевала всеобщий патриотизм, как бы ни обстояло дело в реальности. Города-герои Ленинград и Сталинград сделались местами печальных воспоминаний и душевных травм, связанных с выживанием. Они стали официальными памятниками стойкости и самопожертвования советского народа. По статистическим данным, Советская Россия потеряла в два с лишним раза больше солдат, погибших в бою или умерших от ран (более 10 млн), чем все прочие участники войны, вместе взятые, включая Германию и Японию. Число погибших гражданских лиц в СССР составило примерно 7 млн человек, в то время как в Германии — 800 тыс., а в Японии — 700 тыс. Однако реальные цифры людских потерь в СССР, наверное, были еще выше[1505].

Эти потери, разумеется, оправдывались как жертвы, требовавшиеся для победы над нацистскими захватчиками. Официально они подтверждали вклад, внесенный в победу партийно-государственными институтами и сталинской политикой. О преступном неуважении Сталина и его командиров к человеческой жизни никто открыто не говорил. Победа и выживание, на которые в 1941 году многие и не рассчитывали после опустошений и неурядиц 1930-х годов, едва ли могли служить причиной для изменения исторического курса Советского Союза. К лету 1943 года, почти за год до высадки союзников в Нормандии, победный звон курантов гремел в Кремле после каждой новой победы и транслировался на всю страну, несмотря на новые огромные потери.

Каким бы поразительным это не могло не показаться для многих — если слово «поразительно» здесь вообще уместно, — но эйфория победы быстро развеялась на фоне продолжавшегося голода, лишений, нехватки товаров и свирепых репрессий. Восстановление страны было подвигом Геракла. Материальный дефицит и порожденные им риски на этот раз были следствием не только военных жертв и разрушений, но и (или даже в большей степени) проблем, свойственных плановой экономике. Рассказы о лично пережитом многое говорят о том, какое потрясение и горе испытывали солдаты и их семьи, когда многих из них отправляли в «исправительно-трудовые» лагеря за то, что попали в плен, за чрезмерное дружелюбие по отношению к союзникам России и вообще за «ненадежность». Менее чем через четверть века после гигантских потерь и лишений долгой Первой мировой войны и всего через десять лет после завершения длинной Гражданской войны глубоко укоренившаяся культура слежки, доносов и почти абсолютной диктатуры обрекла десятки тысяч ни в чем не повинных советских граждан на лишения и травмы в лагерях НКВД. Технологии советской власти по-прежнему выстраивались вокруг конфискаций, репрессий и насилия.

В исторических исследованиях, посвященных политике в безумные годы перед смертью Сталина в 1953 году, описывается ощущавшаяся «лидером нации» и его режимом озабоченность относительной слабостью Советского Союза со всей его огромной армией перед лицом американской атомной бомбы в условиях сохранявшегося глобального противостояния. Существенной частью этого неприглядного момента в советской истории были хорошо известные гонения в адрес таких художников, ученых и мыслителей, как А. И. Солженицын или Д. Д. Шостакович, а также таких людей, как П. С. Жемчужина, жена министра иностранных дел В. М. Молотова. Одну из глав политической истории страны составляет и новое наступление режима на крестьянство. Оно было насильно загнано в колхозы и совхозы и привязано к ним так же, как заключенные к тюремщикам. После войны дефицит продовольствия и товаров ощущался повсеместно. Деревню, подчиненную строгому контролю со стороны колхозов и совхозов, снова поразил голод. В декабре 1947 года правительство девальвировало рубль в пропорции 1 к 10, сохранив прежние цены и снизив их лишь незначительно на некоторые из товаров, и те граждане, которые сумели накопить сбережения на случай нужды, неожиданно оказались их лишены. Опять же, у нас не имеется точных данных на этот счет, но можно вполне уверенно сказать, что к 5 марта 1953 года, когда умер Сталин, реалии дефицита и потерь и связанные с ними тревоги, риски и травмы снова стали господствующими элементами советской субъективной жизни.