Три года после провозглашения «форсированной» коллективизации и индустриализации снова выдались бурными. Они унесли жизни многих крестьян, особенно на Украине и в некоторых частях Казахстана, как с ужасающими подробностями описывается в работах американского историка Линн Виолы, профессора Университета Торонто, и в исследованиях других авторов[1501]. «Война с кулаками», как это называлось, была настолько разрушительной, что в какой-то момент Сталин попытался притормозить ее, критикуя «головокружение от успехов», охватившее энтузиастов, быстро превысивших изначальную норму охвата крестьян колхозами, установленную на уровне 25 %. Впрочем, сдерживать «войска», действующие на «хлебном фронте», было нельзя. По приказу из Москвы были блокированы города и сельские местности на Украине, а также некоторые области Казахстана. В обоих регионах было конфисковано столько зерна, что в 1932 году там разразился ужасающий рукотворный голод. Никакие попытки помочь голодающим не допускались. Итогом стала катастрофа, такая же, как в 1920–1921 годах. По самым осторожным оценкам, в Казахстане погибло не менее 1,2 млн крестьян, что составляло около 29 % населения региона. На Украине жертв было намного больше — возможно, около 4,5 млн. Крестьяне сами резали свиней, коров и прочий скот, чтобы он не достался партии и государству.
Нужен был талант таких одаренных писателей, как В. С. Гроссман и В. Ф. Тендряков, чтобы передать все страдания и отчаяние, физические и эмоциональные потери, вызванные действиями Сталина и его подручных. В повести «Все течет» В. C. Гроссман писал:
Актив, ясно, выселял. Инструкции не было, как выселять. Один председатель нагонит столько подвод, что имущества не хватало, звание — кулаки, а подводы полупустые шли. А из нашей деревни гнали раскулаченных пешком. Только что на себя взяли — постель, одежду. Грязь была такая, что сапоги с ног стаскивала. Нехорошо было на них смотреть. Идут колонной, на избы оглядываются, от своей печки тепло еще на себе несут; что они пережили — ведь в этих домах родились, в этих домах дочек замуж отдавали. Истопили печку, а щи недоваренные остались, молоко недопитое, а из труб еще дым идет, плачут женщины, а кричать боятся. А нам хоть бы что: актив — одно слово. Подгоняем их, как гусей… Погнали на вокзал, а там на запасных путях эшелоны ждали, порожняк товарный. Гнали под охраной — милиция, ГПУ, как убийц: дедушки да бабушки, бабы да дети, отцов-то нет, их еще зимой забрали. А люди шепчут: «Кулачье гонят», словно на волков. И кричали им некоторые: «Вы проклятые», а они уж не плачут, каменные стали…[1502]
А затем, когда было съедено посевное зерно, стало нечего сеять. Деревня погрузилась в хаос, опять пришли мучения голода, особенно в Казахстане и на Украине (Голодомор). На этот раз мучения были результатом не Первой мировой войны, не революций и последовавшей за ними Гражданской войны, а сталинской государственной политики. В повести «Кончина», созданной в конце 1960-х годов, В. Ф. Тендряков вспоминал о страшных событиях в истории страны:
В Петраковской, по соседству, падал скот от бескормицы, люди ели хлеб из крапивы, колобашки из куглины, пареную кашу из дягиля. И не в одной Петраковской. По стране шел голодный год — тысяча девятьсот тридцать третий.
В районном городе Вохрово, на пристанционном скверике, умирали высланные из Украины раскулаченные куркули. Видеть там по утрам мертвых вошло в привычку, приезжала телега, больничный конюх Абрам наваливал трупы.
Умирали не все, многие бродили по пыльным, неказистым улочкам, волоча слоновьи от водянки, бескровно голубые ноги, собачьи просящими глазами ощупывали каждого прохожего. В Вохрове не подавали; сами жители, чтоб получить хлеб по карточкам, становились с вечера в очередь к магазину.
Тридцать третий год…[1503]
Впрочем, в отличие от Первой мировой войны и ранних этапов Гражданской войны, колоссальные потери и неурядицы, обрушившиеся на крестьян, в глазах многих — и членов партии, и беспартийных — имели кажущееся рациональным оправдание: Советский Союз по-прежнему находился в кругу враждебных держав. Если причиной кровопролития, через которое прошли русские рабочие и крестьяне в 1914–1918 годах, была «отсталость» самого эксплуататорского царского государства, то форсированная индустриализация — «пятилетка в четыре года» — и полный государственный контроль над производством были исторически необходимы, если Советская Россия не хотела, чтобы ее вновь «били за отсталость», как выразился И. В. Сталин в знаменитом выступлении 1931 года, критикуя тех партийных руководителей, которые полагали, что взят слишком большой темп.
Неизвестно, имела ли эта витиеватая риторика сколько-нибудь заметное значение в ситуации, когда была разрушена вся прежняя жизнь советской деревни. Несомненно, она не подействовала на все более активную оппозицию Сталину и не принесла ему больше голосов на партийном съезде в 1934 году. Темпы преобразований в стране не могли быть ослаблены. Точно так же нельзя было утихомирить и крестьянский гнев. «В две ночи, — отмечал в „Поднятой целине“ М. А. Шолохов, — было ополовинено поголовье рогатого скота в Гремячем… „Режь, теперь оно не наше!“, „Режьте, все одно заберут на мясозаготовку!“, „Режь, а то в колхозе мясца не придется кусануть!“ Ответ был не менее решительным: „Режут скотину, гады! Готовы в три горла жрать, лишь бы в колхоз не сдавать. Я вот что предлагаю: нынче же вынести собранием ходатайство, чтобы злостных резаков расстрелять!.. Расстрелять, говорю. Перед кем это надо хлопотать об расстреле?.. Теперь надо со всей строгостью“»[1504].
Впрочем, по мере того как Адольф Гитлер укреплял свою власть, начал отправлять в концлагеря сперва немецких коммунистов, а потом и евреев — категории людей, для него сходных, — а затем обманул Францию и Англию, введя войска в демилитаризованную Рейнскую область, угроза того, что Россию снова будут обвинять в отсталости, становилась все более очевидной. И это использовал Сталин для оправдания Большого террора 1936–1937 годов. Участникам больших судебных процессов было предъявлено обвинение — убедительное, хотя и насквозь лживое — в том, что все они входили в состав подконтрольного немцам антисоветского блока. Апогеем Большого террора стал расстрел в 1937 году героя Гражданской войны М. Н. Тухачевского: личные подозрения в отношении «лучшего друга народа» подкреплялись параноидальным страхом перед врагами и соперниками. Тем не менее после Мюнхенского пакта и захвата Германией Судетской области, принадлежавшей Чехословакии, было трудно отрицать, что над Советской Россией нависла реальная угроза, подробно изложенная Адольфом Гитлером в манифесте «Моя борьба». Твердолобых сталинистов это могло привести к убеждению, что только предвидение Великого вождя, требовавшего ускоренной индустриализации, создало бы возможность того, что Советская Россия выдержит германское нападение. Для них были вполне оправданы гигантские материальные и личные потери, понесенные как на ранних, так и на поздних этапах Гражданской войны в России. Безусловно, после вторжения Гитлера в июне 1941 года крупные промышленные комплексы, созданные в ходе первых пятилеток, сыграли ключевую роль в обеспечении важнейших побед России: и в битве под Москвой, и в сражении за Сталинград, и в ошеломляющей битве под Курском, где сталинские танки Т-34 одержали победу над германскими бронетанковыми силами. В армии по-прежнему шли расправы над провинившимися командирами и ненадежными солдатами, но после Курской битвы в 1943 году в Кремле стали объявлять о каждом новом успехе Красной армии, вплоть до взятия Берлина в 1945 году. Красная армия сумела опередить британские и американские войска. Одержав победу во Второй мировой войне, Сталин и сталинизм остались единственными наследниками европейских тоталитарных систем, во многом порожденных самой революционной Россией.