Долгая мировая война в России подошла к концу после того, как иностранные армии почти полностью ушли из страны и лишь небольшие отряды интервентов оставались на Дальнем Востоке. 1921 год стал рубежом, из которого исходит большинство подсчетов связанных с войной потерь и ущерба, а также историческая периодизация. Однако в ряде отношений, ключевых в плане последующего развития советского государства, Гражданская война в стране продолжалась. Противостояние Красной армии и белых армий дополняли конфликты между русскими крестьянами и большевиками, между большевиками и недовольными их политикой промышленными рабочими, как было, например, в Петрограде в 1921 году, конфликты между большевиками и национальными меньшинствами, которые на окраинах страны ненадолго обрели независимость.

Размышляя о событиях в России, британский историк Джонатан Смил пришел к выводу, что в начале XX века страна пережила не одну, а множество гражданских войн. Он назвал их «русскими» гражданскими войнами и утверждал, что это были столкновения, продолжавшиеся с 1916 по 1926 год и принимавшие самые разные формы. В них участвовали не только русские, но и другие народы империи. Такой подход позволил историку рассказать о конфликте вокруг Владивостока, о борьбе Красной армии с сибирскими повстанцами в 1922–1923 годах и об активных боевых действиях в Бухаре, причины которых тесно связаны с восстанием 1916 года против мобилизации в трудовые батальоны. Завершение «русских» гражданских войн Джонатан Смил отнес к 1926 году, когда был упразднен Туркестанский фронт, а на смену ему пришли операции мирного времени, проводившиеся Среднеазиатским военным округом[1495].

Итоги многочисленных конфликтов, которые происходили в России с 1916 по 1926 год, и их влияние на дальнейшую историю страны до сих пор не были должным образом изучены. Ни Кронштадтский мятеж, ни Тамбовское восстание, ни постоянные конфликты между крестьянами и советской властью, особенно в глубинке, не являются исключениями[1496]. В начале Первой мировой войны власть стремилась контролировать солдат-крестьян, воевавших под лозунгом «С нами Бог!», и усилила цензуру. Трудно понять, как Кронштадтский мятеж, произошедший в самом конце долгой российской мировой войны, повлиял на усиление надзора и цензуры в стране. И убедил ли он все еще разнородное руководство партии большевиков в необходимости сохранить ЧК, а затем ОГПУ и другие органы государственной безопасности? В 1921 году большевистская партия находилась в бесспорной зависимости от Красной армии. Зависимость эта сохранялась и в дальнейшем, когда большевистская власть стала с помощью силы распространяться на территории бывшей Российской империи. В борьбе за власть, за роль преемника больного Ленина на посту руководителя партии и государства, Троцкий был самым опасным конкурентом для Сталина. Но в скором времени для последнего стали потенциальными соперниками в борьбе за власть и другие партийные руководители и такие ведущие военные деятели, как М. Н. Тухачевский, что привело к жестким судебным процессам над ними и расстрелам в 1936–1937 годах. За ними последовала и чистка в рядах кадровых армейских командиров.

Влияние крупного Тамбовского восстания на дальнейшую историю страны было более очевидным. В результате военных действий и продразверстки, которая проводилась всеми противоборствующими сторонами, Тамбов, Среднее Поволжье и обширные хлебопроизводящие территории Западной Сибири к лету и осени 1921 года лишились возможности прокормиться. Страшный голод, поразивший эти края в 1921–1922 годах, был самым смертоносным в современной российской истории, если не в истории России вообще. Число его жертв достигало 5 млн человек. Они умерли не только от голода как такового, но и от холеры и других болезней, поразивших голодающее население. Отчасти страдания людей облегчили Международный комитет помощи России и Герберт Гувер. Кроме того, ужасы голода подтолкнули большевиков к возобновлению торговли с капиталистической Европой, в том числе с Германией, с которой весной 1922 года был заключен Рапалльский договор. К концу 1922 года Поволжье и другие регионы смогли справиться с голодом, но его материальные и эмоциональные последствия ощущались людьми на протяжении всех 1920-х годов и даже позднее.

То же самое можно с уверенностью сказать обо всех громадных потерях, понесенных страной с 1914 года. По приблизительным подсчетам, в России с 1914 по 1923 год по разным причинам могли расстаться с жизнью около 30 млн человек. 9–10 млн из них — с июля 1914 по конец декабря 1917 года. В царскую армию было призвано около 15 млн человек. Около 2 млн самых ценных людей в полном расцвете жизни и здоровья, как выразился в 1920 году статистик С. Г. Струмилин, было ранено[1497]. За годы Гражданской войны в стране умерло еще 800 тыс. военнослужащих и, возможно, около 14 млн гражданских лиц, включая и тех, кто пал жертвой голода 1921–1922 годов, от которого по официальным данным всего пострадало 23 млн человек[1498]. За этими абстрактными цифрами скрывается грубая реальность: практически каждая из этих смертей была насильственной, сотворенной человеческими руками и политически мотивированной, даже если непосредственными причинами во многих случаях были недоедание и болезни. Чтобы оценить влияние этих потерь на то, что обычно называют коллективной социальной психикой, нужно представить себе экзистенциальную боль и страдания, отражавшиеся в них, а также эмоциональный и социальный хаос тех лет.

Активные дискуссии, характерные для эпохи новой экономической политики (НЭП), периода с 1921 по 1929 год, хорошо известны с точки зрения отражавшихся в них политического соперничества и политических разногласий. Работы, посвященные политическим устремлениям Сталина и других лидеров большевиков на фоне ухудшения здоровья Ленина, справедливо ставят во главу угла ключевые аспекты партийно-государственного развития в 1920-х годах. В них делается акцент на консолидации власти в руках Сталина и на превращении его в диктатора. Предметом политических разногласий служило разное понимание того, «каким должен быть коммунист», как выразилась Н. К. Крупская[1499]. Кроме того, к разногласиям приводили и политические и социально-экономические угрозы, связанные с дефицитом и последствиями потерь — хоть так вопрос открыто не ставился. Благодаря денежной реформе курс рубля был стабилизирован. Рубль вновь получил золотое обеспечение. Введение ограниченного рынка дало возможность снабжать население хлебом. Рынок в известной степени узаконил торговцев — нэпманов: они пришли на смену ненавистным мешочникам 1918–1921 годов. Многие мешочники, несомненно, стали нэпманами. Кроме того, в начале 1920-х годов поощрялось возвращение в Советскую Россию зарубежных инвестиций. Однако многие партийные руководители опасались долгосрочного влияния зарубежных инвестиций на экономику страны.

Внутренняя политика большевиков была направлена на повышение производительности крестьянских хозяйств, на укрепление промышленного производства и отслеживание недовольства как крестьян, так и рабочих. Иными словами, она была направлена на решение тех же фундаментальных проблем, которые не давали покоя сменявшим друг друга правительствам начиная с июля 1914 года. В ходе дискуссии, разгоревшейся в 1923 году, когда резко выросли рыночные цены на промышленные и потребительские товары из-за их нехватки и когда упали цены на хлеб, урожаи которого повысились, в центре внимания вновь оказался вопрос: какой должна быть экономическая роль государства. Одни, как, например, Н. И. Бухарин, полагали, что для успешного решения этих задач партии большевиков необходимо «повернуться лицом к деревне»: она должна принять меры для увеличения производства зерна и обеспечить крестьян нужными им товарами. Другие, как, например, Сталин и его сторонники, считали необходимым провести конфискацию хлеба у «кулаков-эксплуататоров»: необходимо было принудить их делать поставки в счет налогов. Кроме того, следовало энергично взяться за организацию более эффективных хозяйств: крупных колхозов и совхозов.

Сторонники этих двух противоположных подходов были неспособны должным образом оценить уровень остаточного беспокойства, связанного со снабжением продовольствием. Также они были не в состоянии в полной мере принять во внимание культуру, являвшуюся подоплекой политической экономии многих деревень, производство хлеба в которых по-прежнему ограничивалось необходимостью в первую очередь обеспечить свою собственную безопасность вместо накопления излишков для сдачи государству или приобретения потребительских товаров, чью местную стоимость было трудно определить. Поскольку коммерциализация русской деревни в 1914–1923 годах осталась на прежнем невысоком уровне, потребительские товары наверняка обладали большей привлекательностью поблизости от железных дорог, чем в деревне в целом. При отсутствии тракторов и других современных машин крестьянский труд оставался очень тяжелым, особенно для множества солдатских вдов. Бухарин и другие умеренные лидеры большевиков утверждали, что предложенные товары будут стимулировать крестьян наращивать производство хлеба, и это в итоге приведет к их обогащению.

Их критики полагали, что повышение доступности товаров могло обогатить лишь ненавистных кулаков — ту сельскую прослойку, которую хотели искоренить даже умеренные партийные вожди. Кроме того, было трудно представить, чтобы эта разнородная прослойка советской деревни — зажиточные крестьяне, кулаки, насколько их можно было отличить от других категорий крестьян: бедняков или середняков, — могла забыть о лишениях и тревогах совсем недавнего прошлого. Это в особенности касалось деревенских солдатских вдов, о чем свидетельствуют последующие «бабьи бунты». Вполне можно допустить, что крестьяне были скептически настроены по отношению к новой власти. И они не хотели терпеть новые лишения и тревоги от глубоко антагонистического им режима. Социальные трения и соответствующие настроения едва ли могли заметно ослабнуть всего за несколько лет после жестоких испытаний 1918–1922 годов.

Поскольку попытки стимулировать вступление крестьян в колхозы и совхозы встречали сопротивление, а более высокие закупочные цены и дополнительные поставки товаров не смогли улучшить снабжение продовольствием, торжества по случаю 10-й годовщины большевистской революции были омрачены необходимостью вновь ввести карточную систему. Троцкий попытался воспользоваться недовольством московских рабочих, чтобы поднять их против Сталина, нарушая постановление X съезда партии о недопущении «фракционности». В глазах многих, включая даже активных сторонников Сталина, политические позиции партии становились все более шаткими. Когда в конце 1927 года стало ясно, что экспорт хлеба за год составит всего 200 тыс. тонн по сравнению с 9 млн тонн в 1913 году, такие ведущие партийные деятели, как председатель Совнаркома А. И. Рыков, пришли к выводу, что НЭП явно не работает и с этим нужно что-то делать. В то же время казалось очевидным и то, что отказ от НЭПа обернется социально-экономической и политической катастрофой.

Спустя год тревога лишь усилилась. Россия, но уже советская, вновь оказалась «на грани катастрофы». После возвращения к карточной системе многие опасались волнений в городах. Многих беспокоила и возможность новых обширных крестьянских восстаний, поскольку опять начались агрессивные конфискации зерна. В 1929 году из-за обострения «кризиса поставок» газета «Правда» призывала к «чрезвычайным» мерам. Она требовала решительного применения силы и пробуждала еще вполне живые воспоминания о политической борьбе в недавнем прошлом[1500]. Полагая, что классовая война — эффективное средство для построения советского социализма, Сталин 7 ноября 1929 года провозгласил «коренной поворот»: обширную кампанию по созданию колхозов и совхозов, призванную поставить все сельское хозяйство страны под партийный контроль. Кулаков предстояло «ликвидировать как класс», даже если многими кулаками были те, кто особенно упорно трудился, чтобы добиться процветания в ответ на призыв самой же партии. Под лозунгом «Все на хлебный фронт!» вскоре было мобилизовано войско двадцатипятитысячников — рабочих крупных промышленных предприятий. Они были направлены в колхозы для организационно-хозяйственной работы. Тысячи рабочих вступали в отряды ОГПУ, они окружали деревни и нападали на них, изгоняли кулаков и устанавливали полный контроль над сельскохозяйственным производством. «Решением» проблем с поставками хлеба и других продуктов питания снова, как и в 1916–1921 годах, стала их насильственная конфискация, на этот раз дополнявшаяся громогласным объявлением войны — формально кулакам, но в реальности крестьянству в целом. В конце 1929 года начался последний этап долгой Гражданской войны в Советской России.