Как показал американский историк Питер Холквист, важным дополнительным элементом в борьбе с дезертирством являлась зарождавшаяся практика надзора. Как и в случае царской военной цензуры, результаты этого надзора разделялись на несколько четко обозначенных категорий. Решения о том, к какой из них они относятся, делались в большей степени исходя не из достоверных фактов, а из подслушанных разговоров, слухов и личных впечатлений. Как и после 1914 года, на первом месте снова находились «настроения». Прочие категории включали контрреволюционную деятельность, деятельность политических партий, преступления и коррупцию, спекуляцию, воровство и «бандитизм», иногда связывавшийся с дезертирством[1410].

Например, в донесении с фронта, полученном в апреле 1920 года, «более-менее стабильной» называлась ситуация, когда командиры («начальники») — люди честные и энергичные. Если же они были коррумпированы, то «неизбежно» возникало массовое недовольство. В июльском донесении приводилось ложное сообщение о «массовом» уходе рязанских крестьян в Сибирь, а также говорилось о ходивших в Нижегородской губернии слухах, будто бы большевистский режим свергнут, о коротких забастовках из-за отсутствия продовольствия и товаров первой необходимости в Московской губернии, Калуге, Рязани, Курске и других местах. В Петрограде бастующие добивались, чтобы их жалобы были выслушаны. Причиной волнений в Екатеринбурге якобы стала белая агитация. Враждебные настроения в Нижнем Новгороде объяснялись неспособностью советских властей обуздать пьянство, взяточничество и преступность. Повсеместно наблюдались и другие проблемы. В июне 1920 года из Томска пришли известия о том, что там наблюдался «острый продовольственный кризис». Население в городе почти полностью не было обеспечено продовольствием, «многие рабочие за первую половину мая еще не получили пайка». В 15-й Красной армии задерживалась выплата окладов и выдача хлебных пайков, причем ответом на жалобы был «формализм»[1411]. В сентябрьском донесении из Пскова указывалось на «слабость» большевиков: дезертиры победили на выборах в местные советы и союзы кооперативов. В Киеве была распространена спекуляция сахаром и солью. Советские деньги не принимались к оплате многими организациями и фирмами. Руководство школы в Сиверском требовало платить за обучение «керенками» 1917 года[1412].

Как летом и осенью 1919 года, так и в 1920 году в подавляющем большинстве донесений четко указывалось, что повсеместное недовольство связано с беспокойством, вызванным проблемами со снабжением продовольствием. Так обстояло дело в Петрозаводске и в Олонецкой губернии к северо-западу от Петрограда, в Тамбовской губернии, в Москве и Пензе, где группы «революционных коммунистов» на своих собраниях говорили о неспособности властей удовлетворительным образом решить проблему снабжения населения продовольствием. Схожая ситуация была по всей Томской губернии и вообще во всей Западной Сибири, где сложилась «критическая» ситуация с продовольствием: у населения практически не осталось зерна и «многие рабочие» не получали обещанных им продовольственных пайков. «Приедем домой, пробывши 5–6 часов под открытым небом, придем домой, чуть живой, холодный и голодный, и в комнате вода замерзла», — жаловался на жизнь один сибиряк. В июльском донесении от профсоюзной организации из Владимирской губернии указывалось, что 90 тыс. человек «буквально умирают от голода». В Костроме продовольственная ситуация была «катастрофическая». В Саратове, Самаре, Вологде, Челябинске и Уфе дефицит стал причиной решительного неприятия хлебозаготовительной политики большевиков, проводившейся по принципу «будь что будет», и это при том, что заготавливать было нечего. В апреле 1920 года рабочие Тульского оружейного завода потребовали для себя армейских продовольственных пайков и права покупать картошку. В манифесте забастовочного комитета утверждалось, что рабочий класс России страдает от голода, безработицы и страха перед дальнейшим ухудшением ситуации[1413].

Сообщения об аналогичных забастовках и акциях протеста приходили из Москвы, Калуги, Рязани, Харькова, Екатеринбурга и других мест. В районе Иваново-Вознесенска население терроризировали вооруженные бандиты. Главной причиной контрреволюционных настроений в Уральске и Рязани служила нехватка продовольствия. В одном из сел Курской губернии при появлении продотряда, прибывшего для реквизиции «излишков», собралась враждебно настроенная толпа численностью около тысячи человек[1414]. В Петрограде в июне 1920 года профсоюзные руководители решительно поддержали описание рабочих протестов в этом городе как «жалких», «преступных» и явно возглавлявшихся невежественными «врагами рабочих», которые не понимали, что выполнить их требования невозможно[1415]. Вообще на протяжении всего 1920 года лично В. И. Ленину, а также другим руководителям советского государства доставлялись совершенно секретные сводки, в которых описывались аналогичные акции протеста и проводилась связь между продовольственной уязвимостью по всей стране и протестными «настроениями» и поведением. В лучшем случае настроение населения в некоторых местах описывалось в этих сводках как «не однозначно плохое», «пассивное» или даже «удовлетворительное», а иногда и вовсе как «хорошее и бодрое», в подражание военным цензорам, нередко объявлявших таким состояние солдат до 1917 года[1416]. Однако даже при беглом прочтении секретных сводок для высокопоставленных московских большевиков не может не сложиться впечатления, что накануне окончательной победы над белыми население Советской России повсеместно страдало из-за проблем с продовольствием, от скверного питания и болезней, страхов и неустройства повседневной жизни, а также из-за неуверенности в будущем, которая одолевала многих несмотря на их социальное положение и уровень политической сознательности.

А потому не приходится сомневаться в том, что среди разных мучительных проблем, которые предстояло решать Советской России после отступления армии Деникина, на первом месте была «борьба с голодом», как выразился Ленин на VII съезде Советов в декабре 1919 года. Кроме того, по мнению лидера большевиков, необходимо было вести борьбу с зимними лишениями и необходимо было вновь пробудить революционный энтузиазм у голодающего и охваченного тревогами советского населении[1417]. (В 1919 году из Москвы на Донбас была отправлена специальная делегация для поиска топлива. Прибыв на место, она обнаружила, что у местного населения почти полностью отсутствуют как продукты питания, так и революционная классовая сознательность. И московские делегаты никак не могли понять, что из этого было хуже[1418].) Как утверждал журнал «Народное хозяйство», сложная ситуация «кризиса» наблюдалась и в большевистской столице[1419]. Повсюду, как отмечалось в одном письме в Совнархоз, царил «диктаторский хаос». Между местными и центральными должностными лицами отсутствовало взаимодействие, что было большой проблемой для государства с начала Первой мировой войны. Система государственного финансирования «работала в потемках»[1420]. Город был охвачен болезнями, усложнявшими и без того трудную повседневную жизнь простых людей.

На VII съезде Советов Ленин провел прямую связь между проблемой нехватки продовольствия и промышленным производством. Он утверждал, что многие крестьяне уклоняются от обязательных поставок зерна, потому что с ними расплачиваются бумажными деньгами, а на них никаких товаров купить невозможно. А потому, по мнению лидера советского государства, следовало значительно расширить объемы промышленного производства и выпускать товары, нужные крестьянам[1421]. Суть проблемы по-прежнему скрывалась в дефиците продовольствия и соответствующих тревогах, которые постоянно подрывали стабильность рабочей силы и не уменьшились в сколько-нибудь значительной степени несмотря на победы на фронте. По всей стране требовали принять «решительные меры» для стабилизации промышленности. В Екатеринбурге, например, «катастрофу» в промышленности связывали с нехваткой еды для рабочих. Даже в тех местах, где были ослаблены ограничения на торговлю некоторыми продуктами питания, включая зерно, мясо, соль, сахар, чай и яйца, их нехватка едва ли сократилась для тех, кто не мог уплатить запрашиваемых цен[1422].

Собственно говоря, на протяжении 1919 года требования Гражданской войны снова создавали мощный спрос на продукцию привилегированных отраслей и заводов, работавших на оборону. По сравнению с предыдущим годом у большинства не закрывшихся предприятий драматически выросла потребность в рабочей силе. Об этом свидетельствовала статистика по прогулам. Например, уровень прогулов на Сормовском заводе в Нижнем Новгороде в июле — декабре 1919 года составлял 20–30 % от общего числа рабочих. В январе 1920 года на Брянском паровозостроительном и машиностроительном заводе, одном из крупнейших военных заводов страны, он составлял 40 %[1423]. Прогулы вызывались разными причинами, помимо поиска еды, включавшими болезни, невыход на работу перед праздничными днями и после них. Рабочие не ходили на предприятия и потому, что вынуждены были участвовать в профсоюзных собраниях. Еще одной причиной было недовольство низкой зарплатой. Широкое распространение сдельной оплаты и премий за хорошую работу служило постоянным источником трений. В Москве к 1920 году обычная зарплата примерно сравнялась с надбавками и премиями. Впрочем, получатели и того и другого сталкивались со снижением реальных заработков из-за дефицита товаров и высоких цен на черном рынке. Рабочие все чаще требовали оплаты своего труда натурой[1424]. Кроме того, дефицит вдохновлял на сочинение массы адресованных верховным органам власти жалоб, в которых описывался «ужасающий бюрократизм», связанный с подачей заявок на заказы, финансирование и ресурсы, и обличался произвол начальников, назначенных Совнархозом, силой устанавливавших единоличный диктаторский контроль над рабочими комитетами[1425].

Еще одним показателем роста спроса на промышленную продукцию служило резкое увеличение числа заявок на финансирование. Здесь, однако, возникала иная проблема: повальный государственный бюрократизм. Большинство национализированных предприятий отныне подавали заявки на финансирование, исходя из неподтвержденных оценок своих потребностей в дополнительной рабочей силе и ресурсах, поскольку заранее вычислить точный размер издержек было невозможно. Обычно заявки направлялись в Совнарком или непосредственно в один из 104 главков, каждый из которых заведовал своей отраслью промышленности. К январю 1920 года, по документам наркомата финансов, сумма кредитов, выданных советскими банками, выросла до 21,1 млрд руб. по сравнению с 1,5 млрд руб. в декабре 1918 года. Согласно данным, представленным в Совнархоз, существовала потребность примерно в 14 тыс. квалифицированных металлистов, 5 тыс. строительных рабочих и 79 тыс. «специалистов» — всего требовалось нанять около 100 тыс. рабочих. Кроме того, ежедневно подавалось около 400 заявок на выделение дополнительных продуктов питания для новых рабочих[1426].

Для инспекторов Совнархоза, которых тоже не хватало, наибольшее значение имели многочисленные и очевидные нарушения закона в процессе финансирования: толком никем не контролируемая выдача сумм и кредитов в отсутствие каких-либо указаний, а также откровенные хищения и отсутствие адекватных учетных процедур[1427]. С административной точки зрения налицо было пересечение сфер ответственности в том, что касалось надзора за промышленным производством. На бесконечный поток заявок давались ответы, которые нередко противоречили друг другу. Но часто предприятия не добивались ответа на свои заявки. Один член Совнархоза сетовал, что даже попытка дать ответ могла привести к остановке всего учетного процесса[1428]. Между тем сеть ящиков жалоб, превратившаяся в своего рода одностороннюю систему государственного надзора, основанную на слухах, конфликтах и необоснованных обвинениях, тоже порождала непрерывный поток жалоб на должностные преступления и финансовые нарушения. По официальным данным, за 1919 год партийными органами было получено более 5 тыс. писем с выражениями протеста, поступавших даже от таких лояльных групп, как Центральный комитет Союза металлистов[1429]. Призывы к «чрезвычайным мерам» исходили как сверху, так и снизу.

Желая исправить ситуацию, в начале 1920 года советское правительство пошло на решительные меры. Оно возложило ответственность за выявление случаев должностных преступлений и коррупции на новое учреждение — Рабоче-крестьянскую инспекцию (Рабкрин). В Рабкрин был преобразован Наркомат государственного контроля. Кроме того, правительство провозгласило всеобщую трудовую повинность. С ее помощью намеревались покончить с безработицей в соответствии с марксистским принципом «от каждого — по способностям» и хотели обеспечить промышленные предприятия необходимой им рабочей силой.

Идея трудовой повинности была не новой. В 1916 году председатель Совета министров Б. В. Штюрмер и царское правительство считали введение трудовой повинности неизбежным шагом для обеспечения потребностей армии. В обширной прифронтовой зоне были организованы местные рабочие дружины, состоявшие из принудительно мобилизованных крестьян. Главным сторонником введения трудовой повинности на новом этапе истории был экономист и бывший меньшевик Ю. М. Ларин. В 1918 году он опубликовал популярный трактат, в котором увязывал трудовую повинность с рабочим контролем. Формально трудовая повинность была учреждена изданным в октябре того же года указом об очистке железнодорожных линий и дорог от снега. Зимой 1918 года к таким же работам снова были принудительно привлечены тысячи человек.

Уже в июне 1918 года Троцкий сообщал Ленину, что армия нового государства нуждается в штрафных трудовых отрядах для проведения инженерно-строительных работ. Он призывал повсеместно «использовать штрафные рабочие команды из числа пойманных дезертиров», определяя эту меру как одну «из важнейших задач фронта». Набирать в штрафные трудовые отряды предполагалось в основном дезертиров. Однако наладить работу трудотрядов у власти не получилось. Когда трудотряды доставлялись к месту работы, часто выяснялось, что власть не могла обеспечить работников необходимыми продуктами питания, из-за чего люди снова массово дезертировали[1430]. Трудовая повинность также была провозглашена в 18-й статье первой советской конституции. Оттуда она попала в советский Кодекс законов о труде. А в конце декабря 1919 года появилась Комиссия по вопросу о введении трудовой повинности и мобилизации рабочей силы во главе с Л. Д. Троцким[1431]. Кроме того, вопрос о трудовой повинности широко обсуждался в печати[1432].

Поэтому никого на самом деле не могло удивить издание в 1920 году Декрета о всеобщей трудовой повинности, так же как и последующий декрет ЦК о воплощении в жизнь всеобщей трудовой повинности[1433]. В соответствии с подробными инструкциями об осуществлении этого декрета трудовая повинность распространялась на всех трудоспособных мужчин в возрасте от 16 до 50 лет и женщин в возрасте от 16 до 40 лет. Она не подразумевала со стороны государства обязательства обеспечивать привлеченных к принудительному труду продовольствием и другими товарами. Требование о принудительном выходе на работу распространялось на прогульщиков, то есть на тех, кто числился занятым, но отказывался работать, а также на тех, кто не желал участвовать в обязательных субботниках и воскресниках. Разбор спорных ситуаций предполагалось поручить судам[1434].

Между тем Рабкрин был создан, чтобы сосредоточить весь надзор за финансовыми и производственными процессами в стенах одного мощного ведомства, сократив раздутый штат главков Совнархоза и ограничив независимые надзорные полномочия профсоюзов. Должностные лица Наркомата госконтроля восторженно встретили это начинание. Они призывали осуществить скорейший переход к всеобщей трудовой повинности наряду с новыми административными изменениями под эгидой Рабкрина[1435]. Неудивительно, что против этого выступили профсоюзные активисты, так же как и региональные и местные советы, желавшие сохранить собственные надзорные функции, и служащие различных главков Совнархоза, которые, как сетовали сотрудники Рабкрина, без их санкции издавали противоречившие друг другу циркуляры и приказы[1436]. Надзор за производством с помощью профсоюзов до некоторой степени узаконивал идею о том, чтобы рабочие следили сами за собой, хотя классовая принадлежность в данном случае полностью отступала перед политической позицией. Региональный и местный надзор, осуществляемый выборными советами, служил опорой для концепции демократических практик в рамках контроля со стороны большевистской партии и государства. Вокруг первой идеи вскоре начала объединяться «рабочая оппозиция» в рядах большевистской партии, вокруг второй — группа «демократических централистов». Каким образом можно на сколько-нибудь долгий срок ввести в стране всеобщую трудовую повинность, было неясно. Очевидным было лишь то, что это обременило бы многострадальный рабочий класс Советской России дополнительными элементами принуждения со стороны государства.

Совнарком поставил во главе Рабкрина И. В. Сталина, который с апреля 1919 года номинально возглавлял Наркомат госконтроля. Вскоре под началом будущего генерального секретаря работали 25 отделов и более 1800 сотрудников в Москве, а также около 5 тыс. в 32 провинциальных отделениях и более 4 тыс. в различных особых отделах, в том числе на железных дорогах — целая небольшая армия инспекторов, вскоре завоевавшая одиозную репутацию размахом своей работы[1437]. Отчасти она была обязана этим применявшейся во все более широких масштабах системе «летучей ревизии». Инспектора, имевшие «чрезвычайные полномочия», неожиданно являлись для расследования серьезных случаев возможного криминала. Характерно, что первые летучие инспекции были плохо организованы и проводились некомпетентными людьми. Им лучше удавалось запугивать людей, нежели исправлять положение, особенно в тех случаях, когда сокрытые товары так и не были обнаружены, что бывало чаще всего. Сталин выдвинул против инспекторов вскоре ставшее привычным обвинение в «формализме» и потребовал, чтобы они работали более «эффективно». После этого каждый летучий отряд получал подробно расписанный план операции, в котором перечислялись поставленные задачи и ожидаемые результаты, которые надлежало фиксировать на бумаге вне зависимости от того, насколько реалистичными они были.

От этого «производительность» летучих отрядов якобы возросла. Инспекция, проведенная в Пензе, выявила «крайнюю запущенность бухгалтерии, несвоевременный отпуск денежных знаков, застой, трения между ведомствами, халатное отношение к делу и небрежное отношение к казенному имуществу»[1438]. В Тверской губернии местный военно-революционный комитет был уличен в воровстве и в «терроризировании» местного населения. В Калуге местные власти попытались воспрепятствовать инспекции, арестовав одного из проверяющих, но при содействии ЧК они сами вскоре были обвинены в пьянстве, незаконной конфискации собственности и арестах, а также нарушениях, связанных с выплатой заработков и пенсий, «бесконтрольном» расходовании государственных средств и «полным бездействием власти», производившемся в отсутствие какого-либо учета; все эти факты широко освещались в печати[1439]. Агенты Рабкрина повсюду вызывали страх. Выдвинутых ими обвинений обычно хватало для снятия с должности или ареста. В Пензенской губернии агенты выявили «крайнюю небрежность» со стороны счетоводов, несвоевременное распределение денежных средств, пренебрежение обязанностями и небрежное отношение к государственной собственности. В Тверской губернии налицо было «воровство, хищения и незаконная деятельность местных должностных лиц». В Калужской губернии отмечались «пьянство, насилия над гражданами, производство неправильных арестов, конфискации и… полное бездействие властей»[1440]. Однако склады обычно оказывались пустыми (как и в 1989–1990 годах, в период почти полного развала советской экономики, когда летучим инспекциям лишь в редких случаях удавалось обнаружить значительные объемы спрятанных товаров). Хаос, нередко сопровождавший инспекции, мешал агентам найти улики, в существовании которых они были уверены[1441]. По мере того как возрастали масштабы работы летучих отрядов, увеличивалось и число жалоб на произвол, который творили они сами. В начале 1921 года Троцкий инициировал расследование их деятельности[1442].

Но каким образом агенты Рабкрина могли точно оценить, правильно ли расходуются скудные средства и не является ли накопление ресурсов, необходимых для работы промышленности, попыткой их сокрытия? И можно ли было считать сокрытием товаров их хранение на складах из-за отсутствия товарных вагонов для их вывоза? И тем более как они могли справедливо оценить уровень «производительности», если объемы выработки зависели от наличия топлива и продовольствия, а также сложного оборудования, находившегося в работоспособном состоянии? Рабочие по-прежнему не могли поддерживать работоспособность, не занимаясь поиском продуктов питания в часы работы, даже если их начальство не могло отличить разгильдяйство от голода или страха перед голодом. Кроме того, в начале 1920 года было отнюдь не очевидно, что трудовая повинность и создание Рабкрина позволят улучшить снабжение.

Нет сомнений в том, что к тому моменту накопление и сокрытие товаров, фальсификации, должностные преступления, спекуляции и низкая производительность труда стали неотъемлемыми социальными аспектами советского экономического обмена, точно так же до и в течение 1917 года сопоставимые виды поведения и ценности являлись неотъемлемыми аспектами того, что мы называем военным капитализмом. Дефицит снова наделил каждое из этих понятий опасной растяжимостью. Наибольшие проблемы вызывало измерение производительности, за исключением тех случаев, когда значение имело только количество произведенных товаров. Учреждение всеобщей трудовой повинности еще сильнее осложнило измерения такого рода. Тем не менее, как утверждал американский историк и профессор Гарвардского университета Томас Ремингтон, при Сталине Рабкрин в скором времени стал ключевым элементом советского государственного строительства[1443]. При этом неспособность точно оценить производительность и пресечь искажения и сокрытие произведенного вскоре сделалась шаткой основой советской плановой экономики.