В то время как крах деникинского наступления к концу 1919 года несколько упрочил положение большевиков, сохранявшийся голод и продовольственная уязвимость не могли не усилить тревог, повсюду ощущавшихся в это время ужаса и безумия, как это описывалось в одном из официальных бюллетеней Деникина[1392]. Боевые действия продолжались. Генерал П. Н. Врангель, менее терпимый к выходкам своих солдат, перегруппировал остатки ВСЮР. В Сибири левые эсеры подняли очередное вооруженное восстание, а в Тамбовской губернии братья А. С. и Д. С. Антоновы собирали людей для будущего крупнейшего крестьянского восстания Гражданской войны, разразившегося в 1921 году и названного современниками и историками антоновщиной. Заключенный в июле 1920 года союз с литовским правительством против поляков дал правительству Ленина возможность демонстративно отвергнуть Линию Керзона, предложенную на Версальской конференции в качестве новой советско-польской границы. Красная армия во главе с новыми военными героями С. М. Буденным и М. Н. Тухачевским вскоре уже вела бои за Варшаву, желая подчинить поляков советской власти, но потерпела неудачу, описанную во всех страшных подробностях И. Э. Бабелем в «Конармии». Для большевиков на кону стояло не столько возвращение в пределы Российской империи отделившихся от нее провинций, сколько установление в Польше дружественного режима, который снабжал бы Советскую Россию разными необходимыми ресурсами и дал бы ей возможность оказать поддержку революции в Германии.

Таким образом, несмотря на поражение А. И. Деникина, А. В. Колчака и Н. Н. Юденича, война для Советской России не закончилась. Внутреннее сопротивление большевикам на Урале и в Сибири продолжалось и после разгрома Колчака. На юге России генерал П. Н. Врангель продержался недолго. Вместе с остатками ВСЮР он эвакуировался из Крыма в ноябре 1920 года. В течение всего 1921 года и даже позднее Красная армия никак не могла справиться с антоновщиной в Тамбовской губернии. В самый разгар крестьянского восстания под руководством братьев Антоновых, давних активистов эсеровской партии, находилось около 30 тыс. человек. Антоновское восстание в первую очередь представляло собой вооруженный протест против чрезмерных большевистских реквизиций хлеба в регионе, где урожаи были слишком малы для того, чтобы удовлетворить хотя бы минимальные крестьянские потребности. Здесь царил повальный голод и населению угрожала голодная смерть, особенно в районах Тамбова и Борисоглебска. Антоновщина, не имевшая четкой программы и представлявшая собой всплеск глубоко укоренившегося сельского возмущения, нашедшего выход в давних традициях крестьянских бунтов, не имела шансов на победу над своими врагами-большевиками. Не было шансов на победу и у «черного» анархистского движения Н. И. Махно на Украине. По сути и антоновщина, и махновщина были отражением недовольства местного населения большевиками. Из разрозненных выступлений оно переросло в крупные антибольшевистские вооруженные восстания. При этом ни у братьев Антоновых, ни у Махно не были созданы работоспособные органы власти и не были выдвинуты политические цели, которых можно было бы в перспективе достичь.

Симптоматичным было то, что и восстание под руководством братьев А. С. и Д. С. Антоновых в Тамбовской губернии, и анархическое движение Н. И. Махно на Украине отражали глубокие и тяжкие страдания крестьян по обе стороны Гражданской войны: между красными и белыми и так и не решенные проблемы дефицита, наблюдавшиеся на территории всей бывшей империи. Архивные документы, ставшие доступными после 1991 года, подтверждают, что Тамбовское восстание началось в ответ на чрезмерные реквизиции, проводившиеся и красными, и белыми, как показывает американский историк Оливер Радки, профессор Техасского университета, в своей первопроходческой работе, посвященной этому движению[1393]. Архивные документы показывают, что крестьяне скептически относились к мобилизации: «Крестьяне, — как отмечал один очевидец-большевик, — смотрят на мобилизацию как на отбытие наказания, а не как на защиту революции»[1394]. Повсюду, в том числе и в Смоленской губернии, добровольная мобилизация завершилась полным провалом. Сторонники А. С. Антонова явно считали большевиков и Красную армию своими главными врагами, но при этом они довольно слабо поддерживали Деникина. Особенную жестокость при подавлении восстания проявила армия Тухачевского, насчитывавшая 37 тыс. человек. Ее бойцы расстреливали на месте и вооруженных, и невооруженных крестьян. Большевики брали в заложники крестьянские семьи или отправляли их в специально организованные концентрационные лагеря. Оба восстания были разгромлены, но не так просто было справиться с отчаянием, гневом и тревогой, лежавшими в основе крестьянского сопротивления. Кровавое подавление антоновщины войсками Тухачевского было ничуть не менее ужасающим, чем все жестокости, которые сопровождали и победы, и поражения белых[1395].

Безусловно, не только Белые движения страдали от разногласий, сопротивления и дезертирства. При отсутствии налаженных линий снабжения, нехватке нормальной зимней одежды и наличии сильнейшего стремления к миру, которое 5 млн мужчин привезли с собой в родные села и на заводы после развала армии в 1917 году, Л. Д. Троцкому было до крайности трудно удержать свои силы от распада, в то время как армии Деникина и Колчака таяли на глазах. В Красной армии было намного больше рабочих, чем в армиях Юга России и Сибири, и это явно обеспечивало ей намного более мощную политическую поддержку, по крайней мере среди рядовых бойцов. Тем не менее социальной основой Красной армии неизбежно оставался все тот же обширный резерв молодых российских крестьян, многие из которых в 1914–1917 годах пополняли ряды царской армии с ее едва ли не безграничной потребностью в живой силе. Среди новобранцев, призванных в Красную армию, не могло не быть озлобленных людей, которые продолжали бороться с большевистскими конфискациями сельских запасов хлеба. Эту враждебность сдерживало только то, что белые были еще хуже, а их диктатура привела бы к восстановлению старых порядков.

Троцкий и другие лидеры большевиков хорошо осознавали угрозу крестьянского сопротивления мобилизации. Дезертирство в Красной армии с самого начала приняло широкий размах. Для его пресечения уже в декабре 1918 года была создана Центральная комиссия по борьбе с дезертирством. На местах аналогичные комиссии учреждались еще раньше. Под руководством новой Центральной комиссии их работа приобрела широкий размах. Кроме того, в дивизиях Красной армии создавались полевые комитеты, подчиненные Революционному военному совету[1396]. В мае — июне 1919 года была развернута крупномасштабная общественная кампания по привлечению широких слоев населения к «борьбе с дезертирством». Проводились специальные недели просветительской работы среди общественности. Организовывались десятки лекций и других публичных мероприятий. Они были скоординированы с налетами и облавами, целью которых в первую очередь были «злостные» дезертиры. В прифронтовых городах — Саратове, Симбирске и Самаре — их итоги объявлялись особенно серьезными. Кое-где чекисты и армейские части охотились на дезертиров, скрывавшихся в лесах, вынуждая их к явке с повинной. Сообщалось о «мятеже», поднятом дезертирами недалеко от Москвы, в Тверской губернии, причем утверждалось, что его участниками были исключительно «кулаки». В Воронежской и Тамбовской губерниях к армейским дезертирам якобы присоединялись казаки, дезертировавшие от белых; их банды, вероятно, скрывались в глубинке, где они объединялись с первыми группами «зеленых», собиравшихся вокруг Антонова. В западном военном округе, в районе Гомеля и Витебска, вооруженные банды дезертиров существовали в каждой волости. Родственников дезертиров лишали особых военных пайков, на семьи и отдельных лиц накладывались штрафы, отбирали у них скот и имущество. В декабре 1919 года в Саратовской губернии было оштрафовано 60 семей на 475 тыс. руб., в Рязанской губернии — 19 деревень на 579 тыс. руб. В Петроградской губернии с 41 семьи было взыскано в виде штрафов 458 146 руб. Такие крупные суммы были больше похожи на предупреждения, чем на реальные штрафы. Причем во многих местах неспособность уплатить крупные штрафы влекла за собой более суровые наказания[1397].

Вполне вероятно, что статистические данные не точны, но даже они поразительны. Несмотря на меры по «борьбе с дезертирством», принимавшиеся большевиками, люди массово бежали из Красной армии. Например, по данным, собранным для Ленина и Совнаркома, в июле 1919 года из Красной армии дезертировало около 270 тыс. человек. В августе 1919 года из армии бежали почти 300 тыс. человек, а за две последние недели сентября — еще 131 тыс. Судя по всему, положение слабо изменилось и позднее. В мае 1920 года статистика зафиксировала более 214 тыс. случаев дезертирства, за вторую половину июня — 228 тыс., в августе — почти 300 тыс. и в сентябре — 211 110 случаев[1398]. По подсчетам Орландо Файджеса, проведенным на основе официальных данных, за 13 месяцев — с июня 1919 по начало 1920 года — количество дезертиров достигло 2638 тыс. человек, что составляло примерно половину всей царской армии в октябре 1917 года[1399].

Как и прежде, многие дезертировали из армии во время отправки на фронт. Многие пытались уклониться от участия в боевых действиях. Количество дезертиров увеличивалось летом, во время сбора урожая. В исторических исследованиях, появившихся после открытия советских архивов, показано, как волны мобилизаций и дезертирства в 1919 и 1920 годах еще сильнее обостряли социальные трения в городах и селах, подпитывая повальное насилие и коллективное беспокойство, ставшее характерной чертой повседневной жизни и при большевистском, и при антибольшевистских режимах. Солдаты нередко напивались. Повсюду происходили грабежи, зачастую под видом реквизиций. Такими же повсеместными были мелкие мятежи. Из Воронежа, например, в Совнарком пришла телеграмма с жалобой на то, что действия продотрядов, особых уполномоченных, коррумпированных должностных лиц и буйствующих солдат вызывают даже больше беспокойства и возбуждения, чем отсутствие подвоза продовольствия[1400].

«Борьба с дезертирством» вскоре распространилась и на промышленную рабочую силу. Как указывалось в 1923 году в публикации Совнархоза, в 1919 году доля прогулов достигла ошеломляющего уровня в 65 %, несмотря на то что общее число рабочих дней на всех заводах сократилось примерно вдвое по сравнению с 1913 годом. В Брянске на паровозном и других заводах доля прогульщиков составляла 40 %. Рабочие бумажной промышленности продуктивно трудились 19,6 из 30 дней. Как выяснилось при обследовании Москвы и пяти губерний Центрального промышленного района, в сентябре — декабре в целом на три дня, проведенных на работе, приходился один день прогула. Среди железнодорожников уровень прогулов весной 1920 года достиг такого уровня, что газета ведущего железнодорожного профсоюза называла их «массовыми»[1401].

К тому моменту Центральный комитет по борьбе с дезертирством направил в волостные комитеты инструкции с рекомендациями, как следует работать на местах. В них дезертирами называли уже всех, кто самовольно покинул армейскую часть, предприятие или учреждение. К дезертирам относили и служащих, которые были мобилизованы, но либо взяли отпуск, либо уклонялись от мобилизации. Кроме того, в отдельную категорию выделяли тех, кто сознательно помогал дезертирам или подстрекал к дезертирству с заводов и фабрик. Наиболее виновными в подстрекательстве к дезертирству считали глав домохозяйств, близких соседей, ответственных за предприятия и занимавших руководящие должности в местных советах[1402]. По сути, прогулы и прочие самовольные отлучки с работы отныне объявлялись преступлениями, приравненными к дезертирству, и подлежали удивительно суровым наказаниям.

Также и рабочие, бросавшие работу, чтобы отправиться в другое место или в родную деревню, могли быть обвинены в дезертирстве и отправлены прямиком в армию, если их документы не выдерживали проверки, которую отныне нередко устраивали на главных предприятиях и на железной дороге. Например, такое обвинение предъявлялось многим рабочим-текстильщикам, в 1919–1920 годах не вернувшимся на свои фабрики после отпуска, полученного для участия в сборе урожая. В таком же положении находились рабочие-путейцы и другие железнодорожники, массово бросавшие работу, чтобы в преддверии зимы накопать торфа или нарубить дров. Работу могли бросить и потому, что людям перестали выдавать продовольственные пайки[1403]. В конце зимы 1920 года с этим потоком уклонистов пыталась справиться обширная сеть комиссий по борьбе с дезертирством. По иронии судьбы отряды, отправленные на поиск дезертиров, во многих местах сами сталкивались с критической нехваткой продовольствия. Будучи вынуждены проводить свои собственные незапланированные реквизиции, они, как сообщалось, вызывали столько же недовольства, сколько были призваны подавить. Для некоторых дезертиров попасть в руки этих «банд» было равносильно смертному приговору[1404]. «Почти все мобилизованные вернулись домой, — докладывали Ленину. — Во время облав дезертиры скрываются в лесах». Крестьяне села Пикова, обращаясь с приветствием к «нашему главному вождю тов. Ленину», просили у него защиты от красноармейцев, явившихся в село в поисках дезертиров. «Мы, старики, отцы своим сыновьям, забраны и несем наказание как заложники… — писали они. — Все дела стали, посев… хлеба прекратился».

Само собой, все чаще причиной для прогулов становились болезни, но сделанные в то время сравнения показывают, что в подавляющем большинстве случаев работу покидали, чтобы добыть еды. В свою очередь, это свидетельствует о том, что очень много времени и энергии по-прежнему уходило на стояние в очередях в надежде, что ожидание будет не напрасным. Также можно допустить, что дополнительную тревогу вызывали холода осенью и зимой 1919/20 года, особенно у женщин, по-прежнему несших на себе основное бремя трудностей и невзгод. Газета «Беднота» неоднократно указывала, к каким суровым последствиям для детей и семей приводит привлечение женщин к принудительным работам. Так, например, в Москве 26 тыс. женщин были вынуждены выходить на обязательные субботники, хотя этот день был нужен им для домашних дел. Местных крестьянок в суровую зимнюю пору мобилизовали на ремонтные работы на железных дорогах, а мужчин, освобожденных от воинской повинности, отправляли в армию как дезертиров. В жалобе, адресованной наркому здравоохранения, указывалось, что такая практика приводит к большому числу выкидышей и прочих проблем у женщин, нуждавшихся в защите и помощи[1405].

И все же, в отличие от Деникина и Колчака, которые были склонны видеть во всех дезертирах предателей, заслуживавших самого сурового наказания, большевики столкнулись с трудным выбором между репрессиями и возвращением дезертиров в армию, особенно в тех случаях, когда речь шла о бедных крестьянах и прочих, не считавшихся «злостными» дезертирами. Красной армии требовались все солдаты из крестьян, каких только можно было набрать. Недовольство в деревне и без того было сильным из-за реквизиций хлеба. Большевики считали, что крестьянам не хватает «сознательности», а риск еще сильнее оттолкнуть от себя деревню был не менее, или даже более, сильным, чем исходивший от молодых людей, сбегавших из армии, чтобы позаботиться о своих семьях. Многие рассматривали вопрос дезертирства в первую очередь не сквозь призму политической лояльности, а с точки зрения отраженного в нем сложного набора проблем, таких как стремление солдат к миру и беспокойство за благополучие семей, необходимость обеспечения семей продуктами и товарами первой необходимости. К ним, как указывает российский историк А. В. Долгова, прибавлялся целый спектр эмоций, широко отражавшийся, как мы видели, в солдатской переписке и до, и на протяжении 1917 года: страх, боевые травмы, усталость, дискомфорт, а также одолевавшие самих солдат голод, нехватка припасов и физические страдания, вызванные службой на фронте[1406].

Поэтому во многих местах объявлялись специальные краткосрочные амнистии. На удивление, было расстреляно не очень много дезертиров. С середины июня по середину декабря 1920 года смертная казнь была применена менее 700 раз, если верить данным Центрального комитета по борьбе с дезертирством. По-видимому, больше дезертиров было возвращено в армию[1407]. Регулярные прогулы в то время, когда за них можно было получить суровое наказание, свидетельствуют о том, какой трудной стала жизнь и как сильно одолевали людей различные тревоги. Рабочий, дезертировавший с московского военного завода, оправдывая свой поступок, говорил, что он живет в 23 км от завода, уходит из дома в 6 часов утра, замерзшим и голодным возвращается в 11 вечера или позже в холодный дом, в котором замерзла вода. Он умолял, чтобы его жену не отправляли в исправительный лагерь, если его не сумеют найти[1408].

В Нижнем Новгороде газета губернского совета даже предоставила «бывшему дезертиру» слово на первой полосе, проводя грань между собственно актом дезертирства и политическим предательством и помещая первое в широкий контекст физических и эмоциональных страданий:

Нас, дезертиров клеймят позором. И мы заслужили. Что можно думать про человека, который своих товарищей оставил в самую опасную минуту, когда им угрожает смерть со всех сторон. Который спасает свою безопасность… переваливая тяжесть на плечи своего брата… Да, дезертир — это трус и изменник товариществу.

Но подумайте, граждане и товарищи, и про нас, когда мы являемся в город после мобилизации. Долго мыкаемся мы по всяким местам, во всякую погоду, в холод и слякоть… Тут уж и в мягкую душу заползает уныние. И что нас ждет в казарме? Холод, грязь, нет ничего самого такого, которое могло бы облегчить жизнь, нет чайника для кипячения воды, каждое место на нарах занято так, что нельзя лечь рядом с кем-то, а приходится спать на грязном жирном полу. Вечер мрачный. Света нет… Голод, холод и снова тревога по поводу того, что происходит дома. Поэтому я и стал дезертиром. Я отдаю себе отчет в том, что действовал подло. Другие могли это вынести. Я не смог. И беда в том, что деревня и весь ее домашний уют остается перед вашими глазами и машет тебе рукой, и темный ум не видит ничего хорошего в новой жизни и переживает только ее ужас[1409].