Пока большевики в 1919 году пытались справиться с последствиями дефицита и потерь, Красная армия сражалась за Советскую Россию. Л. Д. Троцкий добивался сохранения традиционных принципов военной дисциплины в отсутствие иерархии с ее социальными и культурными аспектами. Кроме того, он использовал армейские пайки, чтобы привлечь в армию добровольцев, особенно из числа безработных. Ответом на мобилизацию сил А. И. Деникиным и А. В. Колчаком стало учреждение воинского призыва. В ходе «триумфального марша реакции», как выразился британский военный историк Джонатан Смил, неуправляемая армия Колчака ранней весной 1919 года взяла Пермь и двинулась на Оренбург и Самару. Для генерала Д. А. Лебедева, начальника штаба Колчака, ставшего весной 1919 года министром иностранных дел в его правительстве, как и для многих белых на юге, это предвещало не только воссоединение земель Российской империи, но и даже взятие Константинополя[1373]. Во главе наступления шли полуавтономные армии генерала Р. Гайды и атамана А. И. Дутова. И тот и другой стремились к славе, ожидая, что ее им даст взятие Москвы.

Южная и Северо-Западная армии генералов А. И. Деникина и Н. Н. Юденича начали наступление весной и осенью. Под началом Деникина находилось более 100 тыс. пехоты и 50 тыс. кавалерии. Кроме того, он имел в своем распоряжении авиацию, бронепоезда, небольшой флот на Черном море и сумел получить значительное количество боеприпасов из различных военных складов. Ему оказывали помощь англичане. Донские казаки во главе с П. Н. Врангелем, В. Л. Покровским и А. Г. Шкуро, прибегая к самым жестоким методам, в конце зимы 1919 года закрепились на Северном Кавказе. (По одним данным, их карательные органы приговорили к смерти до 25 тыс. человек; по другим — сами казаки понесли такие потери[1374].) В апреле, одновременно с наступлением Колчака, Красная армия, включавшая украинские соединения, взяла Ростов. Все казаки мужского пола в возрасте от 18 до 50 лет, взбудораженные сообщениями о массовых казнях казаков чекистами после объявления большевиками «безжалостного массового террора», принудительно призывались в армию или на общественные работы. Каждому казаку приходилось выбирать — «либо за нас, либо за красных»[1375]. К июню белые подчинили себе значительную часть южной и юго-восточной Украины. Екатеринослав был взят кубанскими казаками генерала Шкуро, которые хвастались своей свирепостью, называя себя «белыми волками». В начале июля, после взятия Воронежа, Деникин приказал взять Москву и под звон колоколов ее сорока сороков церквей возродить Россию, Единую и Неделимую. Разногласия, вызванные сепаратистскими амбициями союзных ему донских и кубанских казаков, вынудили его отложить наступление, поскольку на этом альянсе строились все его надежды на успех. Между тем армия Юденича, насчитывавшая менее 20 тыс. человек, в октябре приблизилась к Петрограду, вызвав в городе панику. В Петроград поспешил вернуться Троцкий, чтобы наладить его оборону.

Историки много внимания уделяли неспособности трех генералов скоординировать свое наступление. Наиболее удачным объяснением, с которым соглашается и Джонатан Смил, вероятно, является то, которое предложил барон А. П. Будберг: влиятельные, но неопытные советники адмирала Колчака просто не видели необходимости в такой координации, а сам адмирал не имел достаточного опыта управления сухопутными войсками, чтобы не согласиться с ними[1376]. Однако из фактов как будто бы явно следует, что даже координация действий сибирских и южных сил не привела бы к установлению в России антибольшевистской военной диктатуры. После того как войска Колчака и Деникина покинули свои базы в Западной Сибири и на Дону, крестьяне Центральной России и Украины стали видеть в них силы дворян-землевладельцев и социальной контрреволюции, даже если некоторые из них переходили на сторону белых в качестве изголодавшихся беженцев, рассказывавших страшные вещи. (Местные газеты и пропагандистский аппарат Деникина с энтузиазмом пересказывали эти истории, но те едва ли отражали преобладающую точку зрения.) И красные, и белые были мародерами, сеявшими хаос, особенно в таких экономически и стратегически значимых регионах, как Среднее Поволжье и Черноземье, тем более в условиях, когда города и села неоднократно переходили из рук в руки.

Также не было особых сомнений в том, что итогом победы белых станет военная диктатура. Как показал американский историк Питер Кенез, профессор Калифорнийского университета в Санта-Крузе, руководство белых было неоднородным в социальном плане. Среди царских генералов, возглавлявших ВСЮР, было много выходцев из крестьян, воспользовавшихся возможностями социальной мобильности, открывавшимися в рядах царской армии после военных реформ 1860-х годов. Отцы генералов Деникина и Алексеева были крепостными, отец генерала Корнилова — бедным казаком. Мировоззрение, сформированное военным образованием, ставило их, как и многих либералов, над политикой. Они служили русскому государству, что при самодержавии естественным образом делало их консерваторами, но в 1917 году на первых порах обеспечило им несколько большую гибкость[1377].

В этом, как и во многих других отношениях, революционные правительства 1917 года стали для них сильным разочарованием, так же как и провал наступления Керенского — Брусилова. Из всех высокопоставленных офицеров генерал Корнилов, вероятно, наиболее откровенно говорил о необходимости авторитарной власти, но нет сомнений в том, что и другие военные, группировавшиеся вокруг Колчака и Деникина, думали точно так же. В Омске в ноябре 1918 года кадеты и вообще многие штатские решительно поддержали кровавый путч Колчака, когда была свергнута власть Директории Комуча, и сыграли важную роль в его подготовке. На кадетских конференциях в Омске и Екатеринодаре громче всего звучали голоса реакционеров. «Мы выступаем против идеи законодательного органа», — говорилось в резолюции, принятой кадетами в Омске в октябре 1919 года, — так как «она ослабляет, а не укрепляет диктатуру. Наш лозунг должен быть… диктатор-устроитель»[1378]. Также и на юге России кадеты, бывшие советниками Деникина, решительно сопротивлялись попыткам Н. И. Астрова и других умеренных либералов направить его режим к реформам. Единственным вопросом, которому уделялось серьезное внимание, был земельный. На партийном собрании в Харькове в начале ноября 1919 года, когда уже стало ясно, что наступление на Москву провалилось, члены кадетского ЦК по-прежнему говорили в первую очередь об укреплении военной диктатуры[1379].

Даже если многие противники большевиков не были согласны с представительницей правых либералов А. В. Тырковой, действовали они, несомненно, безжалостно и жестоко, так, как если бы были с ней согласны. Ряд наиболее вопиющих актов военного насилия против гражданских лиц был совершен казаками и другими войсками, номинально подчинявшимися Деникину, после их выхода за пределы Донской и Кубанской областей. Причинами для нескончаемой катастрофы становились любые разновидности «большевизма», что бы ни понималось под этим словом. Занятие «большевистских» городов и сел нередко сопровождалось зверствами. Наиболее пострадавшими снова были еврейские общины — на этот раз не потому, что в евреях видели австро-германских шпионов, а потому, что они, конечно же, сочувствовали своим еврейским «собратьям» в Москве. Во многих исторических источниках есть ужасные сцены убийств и изнасилований. Жертвами расправ становились и дети, и мужчины, и женщины, как происходило и в прежние годы войны. Собственно говоря, в некоторых городах, где уже осело около миллиона беженцев из Галиции и Польши, они снова были вынуждены пережить те травмы, которые, возможно, и так не давали им покоя. Поразительно, но при всей декларируемой кадетами приверженности гуманным ценностям их газета «Свободная речь», выходившая в Екатеринодаре, писала, что с учетом традиционных русских предрассудков антисемитизм может быть полезен для укрепления крестьянской поддержки, «творческой силой» национального воссоединения[1380].

Армиям А. В. Колчака и А. И. Деникина, продолжавшим наступление, все чаще приходилось самостоятельно добывать пропитание, прибегая к реквизициям и конфискациям, как поступали и царские войска в прифронтовой зоне начиная с 1914 года. Местные земства и советы сталкивались с подозрениями в свой адрес, если не с чем-нибудь похуже. Одна сибирская комиссия официально объявила, что почти все они управляются «революционными демагогами»[1381]. Собственно говоря, после того как Колчак возглавил белых в Сибири, в ходе переворота ликвидировав остатки правительства Комуча, в одном только Омске было незамедлительно расстреляно около 2500 человек. Кровавые чистки прошли и в других местах при формальном одобрении со стороны колчаковского «всероссийского» правительства. Сторонники Колчака, включая местных кадетов, выступали за конфискацию собственности, поддерживали массовые порки и признавали в качестве необходимых другое насилие во имя борьбы с большевистской преступностью[1382]. И регулярные войска, и нерегулярные военизированные формирования занимались грабежами. Особенно свирепствовали банды сибирских казаков, входившие в состав колчаковской армии, и это при том, что в них насильственно загонялось местное население.

Не менее жуткой была и оккупационная политика сибирских сил. В Западной Сибири и на обширных сибирских просторах в целом, которые Колчак считал своими владениями, существовало множество автономных местных властей. Многие из них решительно отвергали посягательства со стороны «грязных чужаков». В Сибири не было еврейских поселений, в которых можно было устроить резню, но существовали сотни независимых городов и сел, живущих натуральным хозяйством. Из них войска Колчака и союзные им свирепые сибирские казаки забирали продовольствие, присваивали припасы и личное имущество, жестоко обходились с населением. Они все опустошали на своем пути. Они убивали представителей местной власти вне зависимости от их политической принадлежности. Члены местных советов там, где они существовали, и избранные представители местной власти часто объявлялись большевиками. Бойцы белой армии контролировали значительную часть Транссибирской магистрали, соединявшей Омск с Дальним Востоком. Взятки и коррупция на Транссибирской железной дороге достигли при Колчаке эпических масштабов.

Некоторые из проявлений насилия были чистым садизмом. Другие, возможно, были следствием казачьих военных традиций, в рамках которых насаждалась свирепость в качестве одного из аспектов исторической ответственности за защиту рыхлых границ Российской империи. Но в том, что касалось в первую очередь бывших царских офицеров, участие в этих эксцессах наверняка было отчасти связано с последствиями потерь и особенно травм, полученных на поле боя до и во время 1917 года, даже если это нельзя обосновать четкими свидетельствами. Последствия потерь и травм отчасти усиливали интенсивность и масштабы жестокости. Они, возможно, наделяли законностью отвратительное во всех прочих отношениях поведение, становившееся нормой при действиях в составе группы. Ни колчаковцы, ни деникинцы не брали много пленных. На начальном этапе Гражданской войны широко были распространены массовые расстрелы. (Большевики со временем увидели в пленных — особенно в опытных офицерах — важный источник пополнения кадров.) В ходе карательных экспедиций, совершавшихся в ответ на партизанские нападения, в отместку расстреливалось множество ни в чем не повинных гражданских лиц. Работа «контрразведки» нередко была сопряжена с преступлениями и грабежами.

Нет сомнений в том, что многие (если не большинство) бывших царских офицеров и солдат в Сибири и на юге России столкнулись с потерями не только этого, но и других видов. В их число входили и последствия трех с лишним лет сражений «за Царя и Отечество», имевших своим итогом только ужасное кровопролитие, повлекшее за собой если не саму революцию, то установление большевистского режима. Как мы уже видели, для сторонников Ленина материальные и эмоциональные потери Первой мировой войны были объяснимы с точки зрения классового конфликта, капитализма и империализма. Это помогло снова мобилизовать солдат на борьбу с капиталистами уже в 1917 году, но в еще большей степени — после Октября, когда большевики объявили им войну. И наоборот, возможно также, что в глазах белых потери Первой мировой войны могли быть оправданы лишь восстановлением имперского государства, которому они присягали и которое пытались защищать. Невозможно сказать, в какой мере все это способствовало добровольной мобилизации в обоих лагерях, но мы, пожалуй, все же вправе приписать этим факторам значительную роль, так же как они могли придать смысл жертвам, понесенным в ходе Гражданской войны. В 1918–1920 годах, как следует из итогов, подведенных в 1925 году Центральным статистическим управлением, погибло в бою или умерло при эвакуации с поля боя более 250 тыс. солдат Красной армии. Согласно недавним работам историков В. А. Исупова и Стивена Уиткрофта, к почти 600 тыс. тех, кто в 1914–1917 годах умер от ран, не получив медицинской помощи, за годы Гражданской войны могло добавиться еще более 800 тыс.[1383]

Стоит отметить, что белые переживали еще одну, очень серьезную разновидность потерь. В ходе Октябрьского переворота 1917 года и Гражданской войны дворяне лишились своего социального статуса, безопасности и всего прежнего образа жизни. Они отчаянно надеялись, что это ненадолго. Среди дворян было много откровенных реакционеров. И принадлежность к армии тут роли не играла. Такие умеренные лидеры Белого движения, как сам Деникин, разделяли с ними глубокую враждебность к большевикам и большевизму, а также к прочим радикалам, сознательно стремившимся разрушить их социально-экономический мир, их образ жизни. В ходе революции и Гражданской войны из России эмигрировали около 2 млн человек. Среди них было много дворян. Из России вместе с пожитками они уносили с собой тревогу и отсутствие уверенности в завтрашнем дне. Как справедливо заметил прозаик В. В. Набоков, у многих из них большевизм отнял детство[1384].

О тревогах людей, о чувствах потерь и поражений можно прочесть как во многих мемуарах, так и в лучших литературных произведениях последующих лет, в том числе в повести «Бег» и романе «Белая гвардия» М. А. Булгакова[1385]. Во многих отношениях чувство утраты былой эпохи едва ли было уникально для России или для времен Гражданской войны. Однако теперь оно получило мощную визуальную репрезентацию, что могло способствовать обострению конфликта. Отныне манеры и платье указывали не только на социальный статус, но и на политическую ориентацию. Офицеры снова стали носить погоны, от которых их ранее заставляли отказаться многие солдатские комитеты. Они вновь пренебрежительно обращались к солдатам на «ты» вместо вежливого «вы». Газеты и журналы русской эмиграции выходили по старому календарю и по старой орфографии, отмененным в России советской властью. Как вспоминал кадет Н. И. Астров, его коллега по партии после рискованного бегства из Москвы с радостью воскликнул, сойдя с поезда: «Смотри! Смотри! Наши жандармы, вот именно, наши дореволюционные жандармы»[1386].

По мере того как к концу 1919 года белое дело явно шло к краху, все эти чувства могли стать лишь ностальгией, и ничем больше. В истории почти не найдется примеров полной реставрации старого режима после крупномасштабных социально-политических революций. Чем дольше существовали белые армии и белые диктатуры, тем сильнее становилось ясно, как сильно им не хватает широкой народной поддержки. Крестьяне, еще вчера приветствовавшие приход белых, на следующий день воровали у них продукты и товары первой необходимости. Купцы и лавочники прятали от них товары. Массово дезертировавшие солдаты находили безопасное пристанище в «покоренных» большевиками деревнях. К лету 1919 года в армии Юга России состояло от 120 тыс. до 150 тыс. человек. Пока она наступала на Москву, члены кадетского ЦК на собрании в Екатеринодаре решили, что «спасение» России заключается в патриотизме, военной доблести и самопожертвовании, а не в таких вещах, как гражданские права. Впрочем, сопротивление в тылу у белых было едва ли не более серьезным, чем противодействие со стороны большевиков на фронте[1387]. Пока у крестьян отнимали драгоценные запасы хлеба, в деревни возвращались помещики. В промышленных городах, занятых белыми, арестовывали и убивали профсоюзных активистов. Рабочая печать была закрыта, забастовки запрещены. Повсеместно нарушались элементарные гражданские права[1388]. Н. И. Астров, умеренный московский кадет и член-основатель Союза городов, описывал «полный ужас», царивший на местах. Безудержный грабеж сельского населения, бесчинства войск в деревне, склонность властей к взяточничеству, откровенные преступления агентов контрразведки на территориях, очищенных от большевиков: «Все это, — отмечал он, — вынуждает население, на которое опирается наша армия, сказать: Нет! Это не та власть, которая способна спасти страну или возродить Россию»[1389].

Когда белые армии стали отступать, из их рядов началось повальное дезертирство. Утверждалось, что отдельные сражения проигрывались или выигрывались в зависимости от того, какая из сторон первой бросится в бегство. Сибиряки, похоже, с большей охотой сражались против любых чужаков, чем за великую Россию. Пусть сибирские крестьяне славились своей выносливостью и стойкостью, но ни красные, ни белые не сдержали своих обещаний о более обеспеченном будущем. Некоторые дезертиры из войск Колчака присоединялись к бандам сибиряков, грабивших, убивавших и насиловавших, пробиваясь вдоль железных дорог в сравнительно безопасную глубинку. Уже к осени 1918 года, как утверждает российский историк И. В. Нарский, весь восточный регион, подконтрольный белым, находился на грани смерти. В 1919 году Симбирск, Уфа, Омск, Пермь, Челябинск и близлежащие территории столкнулись с наихудшими из возможных аспектов «жизни в катастрофе». Проблема для них заключалась не столько в отсутствии властей, сколько в слишком большом количестве властей. Местные земства и городские думы пытались справиться с тем, что одна газета называла «безумным скачком цен на предметы первой необходимости», понятным с точки зрения экономической ситуации, но смертоносным по своим последствиям. Против спекуляции, обличавшейся как «громадное социальное зло», требовались «обязательные меры». Местные банды с удовольствием брались за их выполнение[1390]. В городах и поселениях по всему региону люди утром выходили из дома на поиски еды, не имея никаких гарантий, что им удастся вернуться.

Некоторые вступали в местные банды, у которых не было иных политических целей, кроме того, чтобы защищаться и прогонять «посторонних». Сибирь охватили анархия, отчаяние, жестокость, насилие и смерть. Простой жизни там уже нельзя было придать высокий смысл с помощью политических идеологий или жизнеспособных институтов. Как обычно, особенно уязвимыми были женщины. Изнасилования были обычным делом, проституция превратилась в тактику выживания. Повседневная жизнь в городах была сопряжена с принудительным трудом, террором, бесконечными конфискациями, а в некоторых местах — и с войной против тех, кто осмеливался торговать конфискованными продуктами питания и другими дефицитными товарами. Все это привносило в повседневное существование неописуемую тревогу, наряду с отчаянием, пассивным смирением и безропотным ожиданием смерти, как справедливо указывает И. В. Нарский[1391].

То, что творилось на юге и в центре России, несколько отличалось по форме, но влекло за собой лишь чуть менее масштабные потери. Здесь украинских и русских крестьян в большом количестве силой затаскивали в армии Деникина. Часто они шли на службу к белым, чтобы своим отказом не навредить родным и односельчанам. Многих из них, возможно, привлекали обещанные пайки или просто денежное довольствие, подобное тому, которое выплачивалось казакам. Большевики с их жестокой экспроприацией запасов хлеба лишились привлекательности в их глазах, но точно так же они не спешили умирать и за дело Великой России. Лозунг «Россия, единая и неделимая» не имел для них особого веса. Как известно, в российской деревне слово «мир» означает и состояние без войны, и собственно крестьянскую общину, ставившую на первое место свою независимость — особенно в условиях, когда по обе стороны изменчивого фронта Гражданской войны нарастала интенсивность и боевых действий, и насильственных конфискаций хлеба. Чем сильнее армии на юге страны удалялись от родных деревень новобранцев, тем больше бойцов дезертировало и отправлялось домой. Драконовские наказания за дезертирство не помогали, так же как они не помогали во времена А. Ф. Керенского. Когда передовые части армии подошли к Туле, расположенной в сотне миль к югу от Москвы, ее ряды уже заметно растаяли: солдаты-призывники массово бросали позиции, изменяя белому делу. К началу нового года армия сократилась в размерах вдвое, даже если учитывать восполнение потерь. Причины последующего отступления и окончательного поражения Деникина стоит искать не только и, может быть, даже не столько в действиях большевиков, противостоящих Белому движению, сколько внутри самой его армии.

Окончательно покидая Крым в 1920 году, остатки белых численностью в 150 тыс. человек оставляли за спиной то, что было им наиболее дорого. Вскоре кварталы Константинополя, Праги, Парижа и Берлина стали центрами памяти о Великой России. В. Д. Набоков, отец знаменитого писателя, кадет, в 1917 году управлявший делами Временного правительства, был убит в Берлине правым экстремистом, целившимся в П. Н. Милюкова. С. В. Петлюра, глава правительства Украинской народной республики в 1919–1920 годах, был выслежен и убит в Париже, он похоронен на кладбище Монпарнас. Для некоторых эмигрантов все более привлекательными становились заразный антисемитизм и диктаторская власть Адольфа Гитлера. Во время Второй мировой войны бывший советский генерал А. А. Власов поддержал Гитлера. Под его руководством нацистами была создана армия из антисоветски настроенных эмигрантов и русских пленных. Потери, понесенные белыми, возможно, в конце концов взяли свое.