Несмотря на все меры, принимаемые советской властью, кризис не отступал. Провинциальные издания утверждали, что вопрос «борьбы с голодом» был для большевиков не менее острым, чем вопрос борьбы с А. И. Деникиным и А. В. Колчаком. Когда из Нижнего Новгорода вниз по Волге была отправлена делегация, чтобы удостовериться, что продовольствие, предназначенное для губернии, дойдет по назначению, «голодающие рабочие и их дети», если верить прессе, с нетерпением ждали результатов экспедиции[1344]. Уступки, делавшиеся властью, чтобы стимулировать крестьян расширять посевные площади, вызывали лишь усиление голода. Мобилизация дополнительных вооруженных отрядов для изъятия «излишков» тоже приносила очень скромные результаты. После того как первые подсчеты урожая в Нижегородской губернии показали, что задания, установленные в рамках губернской продразверстки, не были выполнены, губернские власти приказали произвести новый подсчет, ссылаясь на «абсолютную необходимость» в точных цифрах[1345].

Донесения из других мест рисовали не менее мрачную картину. В телеграмме, отправленной в Высший совет народного хозяйства с Урала в мае 1919 года, предупреждалось, что выполнение производственных планов на местных металлообрабатывающих и металлургических заводах маловероятно из-за катастрофического увеличения числа голодающих[1346]. В одной из самарских газет появилась регулярная колонка о снабжении продовольствием. В ней сообщалось: «Мы живем здесь на другой планете. Мы слишком часто слышим: этого нет, нет того, нет масла, хлеб твердый как скала, мясо плохое, нормы слишком маленькие… Это без конца и каждый день, вот уже второй год. Провинция ест, пьет, а сердце Русской революции от голодухи вот-вот перестанет биться»[1347]. В провинциальной прессе крестьянские общины изображались враждебными и невежественными. Сообщалось о случае, когда члены волостного совета обратили в бегство белогвардейцев, размахивая иконой, снятой со стены помещения совета[1348]. В Черниговской губернии богатые деревенские «кулаки» обвиняли в своих проблемах евреев. «Настоящей советской власти в деревне нет. Вместо нее нередко самодержавие кулака, на стороне которого к тому же и атаманщина». Претерпевшие множество страданий крестьянки, многие из которых лишились своих мужей и сыновей, объявлялись «крайне отсталыми, малосознательными, и в силу своей убийственной невежественности подчас и контрреволюционными. Нашей деревенской бабы положение необычайно тяжелое»[1349].

Женщины повсеместно несли на себе основное бремя кризиса. Они заботились о своих семьях: работали в городах или обрабатывали свои довольно скудные земельные наделы в сельской глубинке. По данным Московского городского совета, весной 1919 года на заводах и фабриках города все еще работало около 60 тыс. женщин и 30 тыс. — в магазинах. Около 41 тыс. женщин, не уехавших из города, числились безработными. Кроме того, в Москве находилось 376 тыс. детей, многие из них остались без родителей и без дома. На территории Советской России им уже практически не оказывалась материальная поддержка, так же как и прочим обездоленным женщинам и их семьям[1350]. Напряженной была ситуации и в Черниговской губернии. В 1919–1920 годах продразверстка в ней закончилась провалом. Многие регионы губернии назывались «голодающими». Покинуть губернию без специального разрешения было невозможно, что расценивалось местной прессой как «смертный приговор» для людей[1351]. Вятская губерния страдала от неурожая, болезней, массового голода и смертей в некоторых селах. Это была прелюдия к тому, что выпадет на долю Среднего Поволжья в 1921 году. Как полагает Аарон Ретиш, в политическом плане для сел, находившихся в относительной близости от губернских городов, голод, возможно, стал обоюдоострым оружием: с одной стороны, он вынуждал крестьян оказывать противодействие агентам режима, чтобы уберечь свои скромные запасы продовольствия, а с другой стороны, он толкал их навстречу тем властям, которые были в состоянии чем-то помочь им[1352].

В далекой глубинке дело обстояло иначе. Огромное влияние на жизнь деревни в отдаленных уголках страны оказывала частичная коммерциализация, характерная для аграрной экономики России еще до начала Первой мировой войны. В деревне частичная коммерциализация порождала рыночную проблему. Необходимо было создать такое распределение дефицитных продуктов питания, товаров первой необходимости и жизненно важных ресурсов, которое позволило бы удовлетворить как базовые потребности местного населения, так и потребности жителей городов и армии. Но сельская экономика была не в состоянии воспрепятствовать увеличению дефицита. Так, например, производство такой коммерческой культуры, как лен, резко сократившееся в 1917 году, теперь почти совершенно прекратилось[1353]. В условиях, когда сельская экономика была не в состоянии воспрепятствовать росту дефицита, деревни в глубинке, находившиеся вдали от торговых городов и железных дорог, вернулись к обеспечению своего собственного благосостояния. Крестьяне стремились выжить всеми доступными способами. Официальный журнал Совнархоза жаловался на неспособность проводить в жизнь экономическую политику правительства. Издание сетовало, подобно должностным лицам в 1915–1916 годах, на отсутствие у Совнархоза контроля над тем, чем его комитеты занимались в провинции[1354].

К концу зимы 1919 года многие деревни, наиболее удаленные от городов, как показывает на примере Среднего Поволжья Орландо Файджес, вернулись к примитивной автаркии. Таким образом, процесс замыкания деревни в себе, начавшийся после краха военного капитализма в 1917 году и даже раньше, завершился[1355]. Кроме того, многие деревенские общества начали справляться с теми конфликтами, которые прежде раскалывали их. Подобно поселениям на враждебном фронтире, деревни в глубинке оказывали решительный отпор мародерам всех мастей — в первую очередь, возможно, тем, кто носил красную звезду. Вместе с этим формативным опытом Гражданской войны множество крестьян прониклось также враждебностью к властям советского государства, сохранив ее и после завершения Гражданской войны на протяжении всего советского периода.

К концу зимы 1919 года ситуация с продовольствием в Нижнем Новгороде резко ухудшилась. Местная пресса в стихах и прозе призывала всех бороться с голодом. Поэт и публицист Ф. И. Бобылев восклицал:

Рядом со стихотворением, опубликованным в провинциальной газете, была помещена большая статья «Продовольственный кризис в Нижегородской губернии». В ней сообщалось, что из Нижнего Новгорода в Москву для решения продовольственной проблемы был направлен председатель Хлебофуражного отдела Заготовительного комитета. Однако поездка его успехом не увенчалась: советское правительство отказалось признать проблему и не хотело перемещать Нижегородскую губернию, названную в статье «голодающей», из списка хлебопроизводящих губерний в список тех регионов, которые испытывали дефицит хлеба, так же как ранее оно отказало в этом Саратовской губернии. Несмотря на имеющиеся факты, свидетельствующие о трудном положении, Наркомат продовольствия утверждал, что Нижегородская губерния способна сама себя прокормить. Но после того как был собран жалкий урожай озимых, стало понятно, что самостоятельно справиться с продовольственной проблемой регион не в состоянии. Хлебозаготовки превратились в отчаянную борьбу за выживание. Автор статьи требовал принять немедленные меры, чтобы «спасти губернию от голодной смерти». «Наступил момент, когда все, что упущено до сих пор, должно быть сделано, каких бы усилий это ни стоило, — отмечало издание. — Вопрос идет о спасении от голода себя и своих детей»[1357].

Таким образом, самые значимые политические процессы советского государственного строительства проходили в наихудших из возможных и с трудом поддающихся документальному подтверждению условиях материального дефицита и душевного беспокойства. Они составляли параллель условиям 1917 года, в которых возникновение и утверждение политической демократии и либерального республиканского государственного строя были невозможны. Советское правительство, как и Временное правительство в 1917 году, столкнулось с последствиями тревоги, связанной с голодом и социальными неурядицами, и с последствиями людских потерь и материальных лишений в годы войн и революций. И эта тревожность сохранялась в русском обществе на протяжении многих лет.