Утрата Украины после заключения Брестского мира усугублялась боевыми действиями в среднем Поволжье. Ситуация, однако, стала отчаянной еще раньше, когда летний урожай снова не оправдал ни ожиданий, ни тем более надежд. После того как только что сформированная 1-я Красная армия под командованием М. Н. Тухачевского с помощью будущих легендарных партизан во главе с В. И. Чапаевым восстановила в этих краях власть большевиков, сопротивление крестьян воинскому призыву отмечалось в 51 волости региона, несмотря на суровые наказания (а может быть, из-за них), включавшие поспешные расстрелы и конфискацию собственности[1307].
К тому моменту эксцессы, сопровождавшие изъятие зерна комбедами у деревенских кулаков, стали обычным делом даже вдали от фронтов Гражданской войны. Многие комбеды состояли из рабочих, вернувшихся в деревню из Москвы и других городов, а также бывших солдат, не сумевших получить свою прежнюю работу. По мнению британского историка Орландо Файджеса, если бы правительству Комуча удалось закрепиться в таких местах, как Самара, возможно, исход Гражданской войны был бы иным[1308]. Однако вполне вероятно, что нехватка продовольствия и постоянные армейские реквизиции обусловили недовольство поволжских крестьян советской властью в большей степени, чем политические соображения, как обстояло дело и в случае призванных большевиками в армию. В соседней Саратовской губернии продовольствие было в таком дефиците, что губернский совет, имевший смешанный политический состав, потребовал от Москвы отнести губернию к числу тех, которым не хватало своего хлеба. В августе 1918 года в губернии была учреждена строгая «продовольственная диктатура». В самом Саратове, а также в других городах выше по Волге сооружались заграждения, чтобы пресечь вывоз зерна[1309]. К тому моменту, когда регион оказался полностью под большевистским контролем, многие в деревне были этому не рады. Призыв крестьян в армию препятствовал полевым работам, всегда имевшим для них наивысший приоритет. Попытки провести призыв в соседней Тамбовской губернии столкнулись с еще более мощным сопротивлением, ставшим прологом к будущему крупному мятежу во главе с братьями А. С. и Д. С. Антоновыми.
Более того, риторическая «борьба с голодом», как она теперь называлась во многих местных газетах, все чаще оборачивалась буквальными сражениями за хлеб. У большевистского режима, так же как и у царского и Временного правительств, не имелось точных оценок производства зерна по стране на волостном уровне. Согласно последующей оценке одного провинциального продовольственного комитета, в 99 % случаев недоразумения с крестьянами в ходе кампании 1918–1919 годов были обусловлены неверными сведениями об урожае 1918 года[1310]. При том что официальные данные о государственных хлебозаготовках конца 1918–1919 года, в целом признаваемые советскими историками, не сходятся друг с другом, совокупная статистика и в этом случае отличается неправдоподобной точностью, оставляя за бортом различия и неравенство в том, что касалось тягот повседневной жизни на местах.
Проблему осложняло использование комбедов для конфискации непоставленного зерна. То, что комбеды считали излишками, деревни и отдельные крестьяне приберегали для собственного использования. После того как Ленин в мае 1918 года заявил, что большевики ни на шаг не отступят от хлебной монополии, твердые цены на местах были удвоены и утроены, но это мало помогло. Поздней осенью хлебная монополия по сути рухнула. На местах рабочим было разрешено заниматься мелкой торговлей. Армия мешочников и мешочниц экспоненциально разрасталась на фоне обесценивания денег, не имевших иного обеспечения, кроме доверия, и поступавших в обращение все новыми порциями благодаря работе печатного станка[1311]. Начавшиеся в июле 1918 года попытки установить новые нормы принудительной сдачи хлеба по твердым ценам в январе 1919 года были положены в основу системы хлебозаготовок — разверстки А. А. Риттиха в советском обличье. На смену комбедам пришли вооруженные хлебозаготовительные комитеты. По мнению историка Ларса Ли, эта мера по сути «реабилитировала» Риттиха в глазах некоторых большевиков, даже если «изъятие излишков» оставалось административной фикцией, а дефицит продовольствия делал полную государственную монополию невозможной. Даже якобы точная статистика демонстрировала резкое сокращение объемов заготовок весной и летом 1919 года по сравнению с предыдущим годом[1312].
Новая система принудительных поставок была распространена на все важнейшие виды продовольствия: молочные продукты, овощи, мясо и прочее, что способствовало активности мешочников. Главным отличием, представлявшим собой возвращение к порядкам царского времени, было то, что задания по поставкам отныне спускались из центра, а не устанавливались на основе местных оценок. Кроме того, невыполнение заданий привело к тому, что разверстка была распространена в деревне на основе круговой поруки, существовавшей еще до освобождения крестьян в 1861 году. Так же как и летом и осенью 1918 года, заготовками продуктов питания занимались продотряды. Поскольку летом, когда начались боевые действия, большинство их членов ушло в Красную армию, продотряды пополнились людьми, не знавшими жалости, и число этих новобранцев, как утверждал Наркомат продовольствия, достигало 10 тыс. В одной только Саратовской губернии было организовано около ста хлебоприемных пунктов на железнодорожных станциях и на Волге.
Для того, чтобы изъять хлеб у тех, у которых он имеется, — заявил замнаркома продовольствия Н. П. Брюханов на Всероссийском продовольственном совещании в конце декабря 1918 года, — нам приходится приступить вновь к формированию нашей продовольственной армии, которая явится в этом деле совершенно неизбежной и необходимой опорой, без которой мы не сумеем провести этого принудительного отчуждения хлеба у тех, кто не чуток к стонам голодающих и кто хочет спекулировать на этом голоде[1313].
Тем самым была фактически подготовлена арена для полномасштабной борьбы за продовольствие, которая терзала города и села Советской России на протяжении следующих двух лет.
Насколько сильными были голод и тревоги, связанные с продовольственной уязвимостью, зимой 1919 года в Советской России? И какими свидетельствами на этот счет мы располагаем? Противоречивость ответов на первый вопрос обусловлена контрастом между совокупной статистикой и иллюстрациями, одни из которых относятся ко всей подвластной большевикам территории, менявшей свои границы, другие к конкретным губерниям, уездам и волостям. Особые уполномоченные присылали сводки, отличавшиеся обманчивой точностью. Так, согласно одной сводке, площадь посевов в регионах, ввозивших продовольствие, в 1920 году составляла 88,7 % от уровня 1916 года, а во всех регионах — 79,8 %. Другая дает радужную картину перевыполнения заданий по принудительным поставкам, как будто советский режим до начала Гражданской войны и иностранной интервенции не знал особых проблем в плане дефицита. Согласно официальной статистике по Самарской и Саратовской губерниям, почти наверняка слабо отражавшей реальные объемы производства, было изъято около 75 % излишков, образовавшихся по итогам жатвы. Те же самые перекосы были свойственны классовым объяснениям дефицита, предлагавшимся большевиками. В одной из губерний «большинство» из 1435 волостных и сельских советов состояло из кулаков. Всеобъемлющая перепись населения, проведенная в 1918 году, еще сильнее конкретизировала классовые различия в деревне, подводя «рациональный» фундамент под субъективные большевистские заявления[1314].
По мнению историка экономики Сильваны Малле, профессора Бирмингемского университета, из статистики следует, что правительство преувеличивало глубину продовольственного кризиса в зимнее время, особенно в Москве и Петрограде. Главная проблема, как она полагает, заключалась в том, что формальный запрет свободной торговли не компенсировался успешной политикой распределения. Иными словами, за дефицит была ответственна политика, а не наоборот[1315]. Понятно, что политика и позиция государства имели большое значение в области заготовок и распределения, так же как с самого начала войны. Также, разумеется, вполне возможно, что некоторые большевики преувеличивали масштабы кризиса с тем, чтобы иметь больше возможностей для мобилизации населения на борьбу с ним. Однако тех, кто выстаивал в долгих очередях при сменявших друг друга режимах, было бы трудно убедить, что кризис им только мерещится. Сам по себе дефицит влек за собой дисфункциональные интервенции в виде порочного круга реквизиций и конфискаций, только усугублявших дефицит, а также повальную спекуляцию, коррупцию и радикальные социальные различия в плане доступа к продовольствию, и все это соответствующим образом сказывалось на политике сменявших друг друга самых разных местных властей.
Но могло ли московское руководство полагаться даже на самую объективную статистику во время таких неурядиц? То же самое можно сказать и в отношении запасов зерна, отобрать которое было поручено комбедам. Во многих местах этих запасов до сентября, когда пришло время жатвы, просто не было или их едва хватало для удовлетворения местных потребностей. Тем не менее комбедам были спущены задания, и они каким-то образом отчитывались об их выполнении. Трудно представить ситуацию, в которой «экономистические заблуждения» Карла Поланьи, венгерского философа и социолога, сильнее препятствовали бы пониманию социально-экономических процессов, выдавая статистику за реальность и заслоняя скрывающиеся за ней сложные социально-экономические обстоятельства.
Провинциальная печать представляет нам совершенно иную картину. В Саратове и Полтаве длинные очереди за хлебом выстраивались уже с пяти утра. И в городах, и за их пределами местные власти частично снимали запрет на свободную торговлю[1316]. Рабочим организациям и кооперативам было разрешено закупать некоторые продукты питания помимо тех, на которые формально распространялась монополия. Кроме того, в снова разрешенных властями меньшевистских и эсеровских газетах ненадолго развернулась дискуссия о значении свободной торговли и рыночных отношений. Меньшевик Ю. О. Мартов отмечал: «Тот факт, что большевистский режим сам ищет путей собственного преобразования, является лишним доказательством того, что не все еще потеряно для российской революции, что могут быть еще выходы вне коснения в царстве утопии и вне капитуляции перед отечественной и всемирной контрреволюцией»[1317].
Но тревожность в обществе сохранялась. Она стимулировала накопление тех товаров, которые удавалось найти, вынуждая голодных людей к перемещениям по стране, подпитывая беспорядки и насилие. В январе 1918 года газета «Нижегородская коммуна» называла продовольственную ситуацию в губернии, традиционно вывозившей хлеб, «ужасной»: приближался голод. Ради ослабления кризиса она призывала сделать «абсолютно свободными» перевозки и продажу продовольствия на рынках. И чтобы ни ЧК, ни какие-либо другие власти не имели права вмешиваться в процесс перевозки и продажи. Требовались гражданские патрули для охраны поездов с товарами и для предотвращения вывоза хлеба из города. Губернский комиссариат по продовольствию, получивший задание решить проблему надвигающегося голода, расценивал ситуацию как катастрофическую. Выполнять приказы, исходящие из Москвы, было невозможно. На протяжении первых четырех месяцев 1919 года число пустых товарных вагонов могло превышать 16 тыс. Год спустя газета «Нижегородская коммуна» сообщала, что с 7 по 9 января, в разгар новогодних праздников, в городе не будет хлеба. В газете появилась регулярная колонка «продовольственной хроники», в которой печатались сообщения о возможном прибытии составов с хлебом, несомненно, имевшие своим следствием наплыв людей на товарных станциях. Ближе к концу месяца Москва ответила категорическим отказом на срочную просьбу о помощи. Регион должен был прокормиться сам. В марте 1919 года положение в губернии описывалось как «критическое». Требовалась мобилизация всех местных сил, чтобы предотвратить голод[1318].
Между тем возрастали как число мешочников и мешочниц, так и масштабы процветающей подпольной торговли, которой они занимались в сговоре с железнодорожниками. В рассказе «Соль», включенном в сборник «Конармия», великий писатель И. Э. Бабель описал, как одна «несознательная» женщина с ребенком ехала в поезде с красноармейцами:
Была тихая, славная ночка семь ден тому назад, когда наш заслуженный поезд Конармии остановился там, груженый бойцами… остановка для общего дела вышла громадная по случаю того, что мешочники, эти злые враги, среди которых находилась также несметная сила женского полу, нахальным образом поступали с железнодорожной властью. Безбоязненно ухватились они за поручни, эти злые враги, на рысях пробегали по железным крышам, коловоротили, мутили, и в каждых руках фигурировала небезызвестная соль, доходя до пяти пудов в мешке. Но недолго длилось торжество капитала мешочников. Инициатива бойцов, повылазивших из вагона, дала возможность поруганной власти железнодорожников вздохнуть грудью. Один только женский пол со своими торбами остался в окрестностях. Имея сожаление, бойцы которых женщин посадили по теплушкам, а которых не посадили…
— Пускай ее, — кричат ребята, — опосля нас она и мужа не захочет…
И задрожав всем корпусом, я… подхожу до нее и беру у ней с рук дите и рву с него пеленки и тряпье и вижу по-за пеленками добрый пудовик соли.
— Вот антиресное дите, товарищи, которое титек не просит, на подол не мочится и людей со сна не беспокоит…
— Простите, любезные казачки, — встревает женщина в наш разговор очень хладнокровно, — не я обманула, лихо мое обмануло… Я соли своей решилась, я правды не боюсь. Вы за Расею не думаете, вы жидов Ленина и Троцкого спасаете…
И я… выбросил эту гражданку на ходу под откос… И сняв со стенки верного винта, я смыл этот позор с лица трудовой земли и республики[1319].
Гражданская война в России, по удачному выражению Аарона Ретиша, обернулась «длительной голодовкой»[1320]. Чтобы понять, как в этих условиях существовали люди, нет смысла обращаться к статистике. В Европейской России кризис усугубили засуха и неурожай 1919–1920 годов, наряду с сопутствовавшей борьбой за продовольствие. В 1920 году весенние посевы в некоторых местах были погублены заморозками. Полтавскую губернию одолевали болезни, засуха и «долгие месяцы голода». Один местный житель писал в дневнике, что голод 1891–1892 годов по сравнению с этими бедствиями казался «шуткой». В одной из волостей Вятской губернии производство зерна в 1921 году, возможно, составляло менее 8 % от объемов урожая 1916 года[1321].
Впрочем, всеобщий голод поразил губернию лишь в конце 1920–1921 году. Но и 1919 год уже был «голым годом», временем ужасного голода, лишений и тревог на большей части Советской России. Еще один великий писатель, Б. А. Пильняк, вскоре после этого писал: «И газеты из губернии на коричневой бумаге, и газеты из Москвы на синей бумаге из опилков, — были наполнены горечью и смятением. Не было хлеба. Не было железа. Были голод, смерть, ложь, жуть и ужас, — шел девятнадцатый год»[1322].