Подавляющая часть населения еще застала крушение железного занавеса, а вместе с тем и предполагаемый закат коммунизма. Если раньше на Западе появлялся кто-то с левыми тезисами, ему сразу говорили: «Отправляйся с ними на Восток». Считалось, что социализм и коммунизм ни к чему не приведут – при них может быть только застой. Рост национальной экономики и индивидуальный прогресс представляются невозможными, вопреки всем утверждениям органов власти. Однако кажущаяся окончательной победа свободной рыночной экономики высвободила неолиберальные настроения золотой лихорадки, влияние которых мы ощущаем по сей день. Фразы вроде: «Наконец-то производительность снова что-то значит» – настраивали такие общества, как в Западной Германии, на новую эру рыночной экономики, которая должна была стать (несколько) менее социальной.

Сегодня главенство экономической эффективности выходит за рамки удовлетворения наших основных экзистенциальных потребностей, и они уже давно не являются насущным вопросом в таких богатых странах, как Австрия, Швейцария и Германия. Первостепенное же значение имеет производительность труда, поскольку она является условием главенства экономической эффективности. Это задает стандарты, и это ставит под давление людей, которые не могут соответствовать существующим требованиям, например из-за их физического или психического заболевания или инвалидности.

Однако если общество в течение длительного периода времени оценивает свою ценность в основном по уровню экономического роста, каждого отдельного человека это побуждает к постоянному повышению продуктивности. Такой принцип неизбежно приводит к тому, что граждане постоянно перегружают себя и других. Исходя из этого, философ Бен-Чхоль Хан говорит о формировании «общества усталости» [75]. В конечном же счете желание продолжать расти – по-детски наивное и иллюзорное. Настойчивое преследование недостижимых целей – это настоящий стресс, особенно когда все верят в то, что могут их достичь.

Кроме того, глобализация усиливает наше стремление к этому, потому что, когда мы говорим о ней, мы не думаем о глобальном сообществе, в котором люди держатся вместе и разделяют друг с другом заботу о голодающих, больных и слабых, а также о поддержании существования нашей планеты. Мы думаем о буквально безгранично свободной рыночной экономике, которая делает возможным беспрепятственный обмен товарами и не обязательно должна служить международному культурному обмену между людьми, взаимопониманию народов и в итоге миру во всем мире. И это печально. Конечно, глобализация подарила нам много хорошего, и за это мы должны быть ей благодарны, но из-за ее ярко выраженного экономического уклона этот термин сегодня имеет скорее негативный оттенок, можно даже сказать, что этот термин отравлен. Мы связываем это с концентрацией власти в руках огромных корпораций, отдельные из которых обладают бо́льшим политическим влиянием, чем некоторые государства. Мы думаем о глобальных игроках индустрии IT, которые дизруптивно – хорошее слово, позволяющее избежать употребления слова «деструктивно» – уничтожают одну аналоговую отрасль за другой и при этом сами почти не платят налогов, ведя себя как бы вдвойне антиобщественно. И мы должны осознавать, что конкурируем с людьми и компаниями по всему миру, которые живут и работают в совершенно других условиях. Именно последнее оказывает на нас, жителей богатой и сытой Европы, особо сильное давление – и последствия этого мы видим в нашей клинике.

Страх потерять свою значимость и в конечном счете при не самом лучшем раскладе остаться без работы – следствие становящейся все более динамичной глобализации, нацеленной на безграничный рост. Это касается не только целых отраслей и отдельных фирм, но и большей части работников и работниц. Растущее число рабочих мест с нестабильными условиями труда без достаточных социальных гарантий, частые случаи так называемой маргинальной занятости[18], мини– и микроработы – все это создает атмосферу скрытой незащищенности, атмосферу страха, которая тревожит нас и движет нами. В конце концов, в глобальной конкурентной борьбе речь может фактически идти о наиболее важном – о нашем существовании.

Капитализм и сопутствующий ему диктат удовлетворения потребностей, как и закон выживания наиболее приспособленного, в конечном счете поддерживает становление индивидуализма, который хотя и несет в себе большой потенциал для самореализации, инноваций и процветания, также способствует и эксплуатации как себя, так и других. Нет нужды подчеркивать, что такие условия особенно хороши для развития как горения, так и выгорания.

Какова же альтернатива? Конкретно в сфере труда коммунизм ограничивает личную свободу действий и развития в пользу коллективизма, а значит, и производительности, но такой подход якобы служит построению более сильного сообщества и солидарного сосуществования. При таких условиях гражданам, вероятно, в большей степени грозит коллективное выгорание от скуки. Однако границы между капиталистическим индивидуализмом и коммунистическим коллективизмом уже давно стали размытыми, а воздействие на каждого человека в отдельности – гораздо более сложным. Это хорошо видно на примере развития некоторых азиатских стран.