На второй год войны российские нобили не только привыкли к перманентной войне с неясным результатом, но и начали бояться перемен, ибо «худая стабильность лучше турбулентности». Мелькающие в сводках названия сел, которые переходили из рук в руки в Донбассе, никто даже не старался запоминать. На новых геополитических реалиях и санкциях научились зарабатывать. Из-за ушедших иностранных компаний места на рынке стало больше как в производственном, так и в сервисном сегментах. Открылись ниши в консалтинге и услугах, которые раньше были плотно заняты иностранцами.
«Возможностей стало даже больше. И народ деньги какие-никакие начал получать. Вот Европа стагнирует, а мы (при всех проблемах) — растем».
Оформились целые полуформальные сектора экономики. Самый заметный — логистика и перевозки нефти и нефтепродуктов, так называемый «теневой флот». С его помощью Россия преодолевала санкции, наложенные на торговлю энергоносителями — ценовой потолок на нефть. Суть этой меры в том, что вся российская нефть, которая продается дороже 60 долларов за баррель, запрещалась к перевозке и страхованию компаниями из стран G7 и присоединившихся к санкциям.
Эта мера с серьезными проблемами как на этапе разработки, так и в процессе реализации — и эти сложности усугублялись быстрой адаптацией со стороны России. С самого начала конструкция механизма оказалась далека от идеала хотя бы потому, что он был введен с заметным опозданием — почти через год после начала полномасштабного вторжения в Украину.
Кроме того, на этапе проектирования не было политической воли на радикальные меры: западные страны, прежде всего США, не решились на полный запрет покупки российской нефти. На фоне подготовки к президентским выборам в США в ноябре 2024 года администрация Байдена стремилась избежать роста цен на топливо, что могло бы вызвать недовольство избирателей. Таким образом, стратегическая цель заключалась не в вытеснении российской нефти с рынка, а в ограничении ее доходности.
В реализации механизма обнаружились многочисленные лазейки. Одной из ключевых проблем стала фальсификация документов — перевозчики заявляли, что соблюдают ценовой потолок, хотя на практике это сложно проверить, а за злоупотребления практически невозможно наказать. Параллельно Россия выстроила разветвленную инфраструктуру обхода ограничений, масштаб и эффективность которой явно были недооценены разработчиками санкционной архитектуры.
Bloomberg оценил новую индустрию «теневого флота» в 11 миллиардов долларов[363]. Помимо непосредственно танкеров появились фирмы, помогающие с банковскими проводками и осуществлением финансовых операций; финконсалтинг и факторинговые услуги; заполнение таможенных документов и логистика запрещенных полностью или частично к ввозу предметов.
Разрослась индустрия так называемых «дропов» (людей, которые регистрируют на себя компании) и «решал», умеющих провести сделку через «комиссию Силуанова» — правительственную подкомиссию, согласовывающую сделки по продаже иностранных активов и дающую разрешения на вывод средств со специальных счетов. «Амортизация ботинок подорожала: за 2 % ремонт подошв уже не сделаешь, минимум 5 %» (подразумевается комиссия лоббисту, который имеет связи и берется решить вопрос в коридорах власти).
Все эти издержки, которые несли предприниматели, в конечном счете перекладывались на потребителя. Рост цен ускорился настолько, что к концу 2023 года Центробанк более чем вдвое увеличил ключевую ставку по сравнению с летом — до 16 %. Инфляция по году сложилась во вроде нестрашные 7,5 %, однако она сопровождалась либо резкими скачками цен, либо локальными дефицитами популярных продуктов вроде яиц, макарон или куриного мяса.
В рейтинге тревог со стороны бизнеса (если бы кто-то взялся его составлять) в топ-3 риск подпасть под санкции уступил риску лишиться бизнеса. Предприниматели настойчиво сигналили, что хотят гарантий от президента, что бизнес не отберет прокуратура или ФСБ.
Вторым по значимости стал вопрос о том, как строить отношения с инвесторами и структурировать компании, если Кремль требует юридически присутствовать в России. Обе темы поднимались на ноябрьской встрече бизнесменов с Путиным. Путин вновь заверил, что никакой кампании по национализации активов нет. Кроме того, президент несколько раз подчеркнул, что бизнес должен быть зарегистрирован в России, и даже дал некоторые обещания. Однако законодательно никаких шагов не последовало. Для оппортунистичного бизнеса это было неприятно, но вариантов, по сути, не существовало.
«В мире сильно штормит, давайте еще и наш дом подожжем? Нет, надо тихо сидеть, войну как-то заканчивать, конечно, но на наших условиях. На Западе нас не ждут (практикой доказано, там настоящие репрессии против русских), а куда еще? Вон что с Фридманом сделали, хоть он точно не был за войну», — убежден акционер одного из крупнейших машиностроительных предприятий.
Михаил Фридман, говорят, присутствовал на этой встрече с Путиным, чем доставил президенту огромное удовольствие. Это воспринималось как живое подтверждение правоты слов главы государства о русофобском Западе и о том, что только в России русским хорошо и безопасно.
Фридман — бизнесмен, который стремился дистанцироваться от России в информационном поле, инвестировал на Западе, осудил войну и метался по уехавшим представителям оппозиции, уговаривая подписать письма в свою защиту перед органами ЕС, — в итоге с понурой головой вернулся в Россию. «Возвращение блудного сына, да и только».
Позже контролируемая Фридманом «Альфа-Групп» развила активность по заземлению зарубежного бизнеса в России. Не без их участия чиновники разработали закон об экономически значимых организациях[364], призванный вернуть управляемость подконтрольных иностранным холдингам российских компаний за счет ограничения корпоративных прав их иностранных участников. Так, если компания с иностранными владельцами попадала в список экономически значимых, то российские владельцы через суд получали возможность приостановить корпоративные права иностранцев. Прежде всего речь шла о праве голосовать на собраниях акционеров, получать дивиденды и распоряжаться акциями и долями. Для иностранцев предусматривалась либо денежная компенсация за отказ от прав, но в рублях и на спецсчета с невозможностью вывода денег за пределы России, либо возможность отказаться от компенсации, но тем самым заморозить права на неопределенный срок. Проще говоря, законодательная новация позволила российскому бизнесу принудительно избавляться от иностранцев, минуя выплаты и длительные корпоративные процедуры.
Впервые судебный механизм государство использовало для принудительного переноса в российскую юрисдикцию близкого к «Альфа-банку» ритейлера Х5, который был зарегистрирован в Нидерландах. Немногим позже московский арбитражный суд заземлил в России кипрский АВН Holdings, который владел «Альфа-банком» и «Альфа-страхованием».
К осени 2023 года в российском правящем слое сложился негласный консенсус в отношении уехавших: «Не герои — и точно не свои». Дистанция между уехавшими от войны за границу и оставшимися в России нобилями активно расширялась.
Доподлинно неизвестно, сколько бюрократов и работников госкорпораций оставили должности и покинули страну, но речь, скорее всего, идет о паре сотен при общей численности правящего слоя (топовые бюрократы, госменеджеры и минус два этажа) в несколько тысяч человек. «Нам тут в любом случае всё вот это разгребать, а они на готовенькое вернутся?»
Сказывалась растущая усталость от «слона в комнате» — войны и ее последствий в виде санкций. Выглядело так, будто немногочисленные уехавшие коллеги не захотели героически преодолевать трудности (которые страна сама себе создала).
При этом та часть нобилитета, которая все еще могла отправить родственников за границу, продолжала это делать. Вместо США и Европы семьи вывозили в Израиль, причем некоторые перевезли семьи туда из Америки, а также в Дубай, Индонезию и Таиланд. В качестве мест для обучения детей активнее стали рассматриваться международные школы в Португалии, на Мальте, в Дубае и Сингапуре.
«Катастрофические прогнозы не сбылись — ничего не осыпалось, business as usual».
Китайское направление стало более притягательным, тем более что до Пекина удобно добираться: из Москвы, городов Сибири и Владивостока почти десяток рейсов в день. Направления китаистики в российских вузах нарастили популярность. В Москве и Санкт-Петербурге стало модно отдавать детей учить китайский язык. Спрос на репетиторов для рублевских детей вырос кратно.
Это, конечно, еще не полный разворот на Восток, но уже серьезная заявка на долговременный разрыв с Западом. Связь с Европой истончилась без видимых шансов на восстановление, и люди стали искать альтернативы. «Санкции не работают, все прогнозы нытиков на свалке — начальник и тут всех переиграл. Горючка в цене растет — значит, все правильно, пока других трендов мир не видел. А сырье у нас есть. Альтернатива — а в чем (и в ком) она? Новый порядок на горизонте не маячит, нужно придерживаться правил текущих. Новых лидеров нет и не будет, Навальный вон дернулся — и где он?»
Российский бизнес во многом усвоил ценности дарвиновского мира «выживания сильнейшего». Он взял эти привычки из суровых лет становления. Разочарование оказалось тем более глубоким, что в мире есть субъекты, такие же бизнесмены, для которых выгодная сделка на основе баланса переговорных сил не является абсолютной ценностью и которые могут уйти из страны по моральным причинам, смирившись с убытками.
Но так поступили далеко не все иностранцы. Многие промолчали и остались, соглашаясь работать через посредников, за крипту, за кэш, обманывая собственные государства и предоставляя Кремлю реальные примеры двойных стандартов Запада. «Мой друг работает с итальянскими фабриками элитной мебели — все эти кровати и шкафы с вензелями из ценных пород дерева, которые покупают только наши менты и Рублевка. Никто, кроме русских, этот китч не берет. Им что, закрываться? Придумали схемки. Всё работает, все счастливы».
На этом фоне поведение ушедших и их моральная позиция выглядела в глазах российского нобилитета как один из видов предательства.
Все четче оформлялись антизападные настроения среди молодых чиновников и работников госсектора в возрасте 35–40 лет. Во многом эти настроения руководствовались расширением персональных санкций и попаданием в них все большего количества заместителей министров и совсем незначительных с точки зрения статуса и должностей людей.
Оказали свое влияние и истории о том, с какими сложностями и дискриминацией сталкиваются уехавшие русские. Их узнавали от друзей и знакомых, о них читали в социальных сетях. Официальная пропаганда не упускала шанса раздуть практически каждый подобный случай до новостей федерального масштаба; впрочем, не только патриотические, но и вполне умеренные медиа обязательно публиковали эти сюжеты. Уклониться от подобной информации крайне сложно: даже если не потреблять новости напрямую, пропаганда создает контекст.
В итоге появлялось ощущение, что все вокруг настроены антизападно. Альтернативная точка зрения стала труднодоступной, поскольку разговор об отношении к войне и Путину стал возможен только в кругу самых близких друзей и, желательно, в непрослушиваемом помещении.
Так навязанное Кремлем и пропагандой антизападничество стало позицией, которую якобы разделяло большинство. А солидаризироваться с большинством психологически значительно легче. «Они там прямо желают нам поражения, чтобы Россия была наказана — мы что, это должны поддерживать?»
Когнитивная расцепка санкций и войны в Украине окончательно оформилась в головах правящего слоя. Введенные санкции стали восприниматься как неизбежное природное явление вроде шторма или грозы, которое не влияет значимо на повседневность в операционном смысле, хоть и доставляет дискомфорт.
Тщательно избегая демонстрации нарушения «обычных практик» управления, Кремль рисовал картину «все как обычно»: ничего не изменилось, а если и изменилось — то к лучшему. Целый набор кремлевских нарративов сложился в официальную подборку фраз и сакральных вводных слов: «Несмотря на беспрецедентное давление»; «История учит, что нас на колени не поставить»; «Тщетные попытки вредят самим же…»; «Российская экономика не только успешно адаптировалась (к санкциям), но и показывает выдающиеся (на фоне упадка Европы) результаты».
Особое внимание уделялось достижениям, суверенным рейтингам, местам, призам, альтернативным оценкам. Даже относительно здравомыслящие люди начали потихоньку верить в искусственно созданную новую реальность и способность национального лидера менять законы природы и экономики, добиваясь любого результата.
Для защиты от санкций власти перестали публиковать самые разные сведения — о внешней торговле, добыче и экспорте нефти, финансовом состоянии банковского и корпоративного сектора и многое другое. В результате объективная картина, противоречащая принципу business as usual, вымывается из справок и докладов, которые подчиненные пишут руководству, так как доступ к данным закрылся и для бюрократов, а не только для аналитиков. В России не существует «озера данных» для чиновников — государственной информационной системы данных и статистики обо всем. Теперь, чтобы посчитать макропрогноз, приходилось неформальным образом просить информацию в Минэнерго, «потому что нужно срочно, поручение горит, а если делать через письма начальства, уйдут недели».
Сокращение доступной для анализа и оценки информации создало синтетическую реальность, которая в итоге стала настоящим объектом управления. В итоге, несмотря на нехватку доходов, в бюджет записывались самые причудливые «хотелки» лоббистов вроде строительства высокоскоростной магистрали Москва — Санкт-Петербург, финансирования на импортозамещение в авиапроме и много чего еще.
Здесь можно говорить об успехе Путина в навязывании нобилям собственной точки зрения. Он ведь твердил о том, что санкции будут введены в любом случае, с 2014 года, но в элите доминировала совсем другая точка зрения: не нарушай международное право, и не будет санкций.
Спустя год после начала войны мнение было уже совсем иным. «Санкции ввели, потому что мы имели свое мнение. И где теперь доллар? Всё работает за юани», — говорит чиновник.
«Оказалось, в мире есть на кого опереться. Да, не так быстро и не так дешево, как хотелось бы, но работает».
Примерно такие слова с небольшими вариациями произносил каждый третий мой собеседник. «Все, кто думал, что у нас всё рухнет, — разочарованы. Ничего не рухнуло. И дальше все будет развиваться лучше».
Формально российская экономика до сих пор сохраняет макроэкономическую устойчивость: дефицит бюджета невелик, инфляция управляема, пусть и ценой двузначной ставки, валютная выручка поступает. Однако за этой стабильностью скрывается хрупкий баланс между технологической деградацией и вынужденной адаптацией, теневыми схемами и государственными субсидиями. Бизнес и нобили привыкли жить в новой реальности: санкции перестали быть главной головной болью — теперь это просто фон. На первый план вышли структурные проблемы экономики, связанные с последствиями войны: кадровый голод, дорогие деньги и перегрузка регуляторными требованиями.
Экономика, перекачанная госсубсидиями, основана на искусственно поддерживаемом равновесии — и чем дольше оно сохраняется, тем выше окажется цена возвращения к нормальной рыночной логике. Вопрос лишь в том, будет ли такая нормализация вообще возможна без новой глубокий перестройки всей модели?
Синтетическая реальность может дать краткосрочные преимущества, но разрушает возможности для сбалансированного и устойчивого развития.
Капкан захлопнулся.