Даже такое экстраординарное событие, как восстание Пригожина, не стало фактором, расколовшим российский правящий слой. Несмотря на свою неоднородность и принадлежность к разным лагерям и кланам, страх перед Путиным и спецслужбами оказался весьма крепким клеем, а оппортунистическое поведение — лучшей стратегией выживания: «Война надолго, санкции будут ужесточаться, спасем хоть то, что осталось. И заработаем».

Вероятно, даже больше мятежа нобилей пугала реальная возможность масштабного перераспределения активов. Здесь слишком многое зависело от решений одного человека и той информации, которую ему доносили.

В Кремле, похоже, сами до конца не поняли, какой гигантский маховик запустили. Процесс продолжается по сей день: российские суды по требованиям Генпрокуратуры десятками изымают активы в пользу государства. Национализируют не только активы иностранных собственников из так называемых «недружественных» стран, но и россиян, в том числе лояльных Кремлю олигархов и бывших чиновников.

Министр финансов Антон Силуанов обещал, что правительство будет приватизировать огосударствленные активы, и доходы от продаж вырастут в 100 раз[339]. Но все продажи таких активов непрозрачны, а о суммах сделок умалчивают и продавцы, и покупатели, и чиновники, которые их согласовывают, и госбанки, которые выдают кредит.

Бюрократия активно включилась в процесс перераспределения. Наступало время, когда просто молчать стало нельзя, но и активная публичная поддержка кремлевского курса не могла обеспечить безопасность. «Сначала пришли за теми, кто зиговал недостаточно активно, потом за остальными. Но на каждый изымаемый актив есть интересант», — говорит госбизнесмен.

Тем временем гарант прав собственности Владимир Путин продолжал утверждать, что происходящее — «это единичные случаи». К осени 2023 года таких «единичных случаев» накопилось несколько десятков.

Процесс перераспределения коснулся даже тех, кто получил предприятия в собственность еще в 1990-е годы. Яркий пример — изъятие 94,2 % акций «Метафракс Кемикалс», производителя метанола: суд признал незаконной приватизацию, которая состоялась тридцать лет назад. Тогда химпредприятие с самой крупной и современной в СССР установкой синтеза метанола было передано бизнесмену Дмитрию Рыболовлеву, который потом продал актив.

В определении Генпрокуратуры говорится, что приватизация «Метафракса» без «решения правительства либо федерального Комитета по управлению имуществом (КУГИ)» стала «нарушением экономического суверенитета РФ и ее обороноспособности». Эта формулировка чрезвычайно важна, так как ставит под сомнение правомочность региональных органов власти, при участии которых проходила приватизация.

Дело в том, что в 1990-е годы у региональных властей было намного больше полномочий, чем сейчас. К ним, в том числе, относилась возможность одобрять сделки по отчуждению имущества. Таким образом, можно было поправить трещащий по швам от социальных обязательств региональный бюджет. Иными словами, ничего незаконного местный КУГИ не делал.

После определения Генпрокуратуры по «Метафраксу» открылась легальная возможность для оспаривания множества сделок. Ведомство, по сути, само себе дало «зеленый свет» и не замедлило этим воспользоваться.

За короткое время своих российских активов лишились опальный предприниматель Борис Минц, экс-чиновники Андрей Коровайко, Олег Сорокин и другие. Суд национализировал по иску прокуратуры генерирующую компанию ТГК-2, которую во время приватизации РАО «ЕЭС» с торгов покупал бывший сенатор Леонид Лебедев. Бывший губернатор Челябинской области Михаил Юревич лишился крупнейшего в стране производителя макарон — «Макфа».

Генпрокуратура замахнулась даже на самых богатых, раньше считавшихся неприкосновенными. Так, один из исков прокуроры подали к миллиардеру Андрею Мельниченко по сделке 2018 года. Прокуроры требовали взыскать в пользу государства компанию «Сибэко», которую структуры Мельниченко купили у тогдашнего министра Михаила Абызова за 32,5 миллиарда рублей.

Самого Абызова в декабре 2023 года приговорили к 12 годам колонии общего режима и штрафу в 80 миллионов рублей[340]. Уголовное дело против него появилось еще в 2019 году, спустя год после его отставки с поста министра открытого правительства в кабинете Дмитрия Медведева. После отставки Абызов преимущественно проживал в Италии. 25 марта 2019 года он неосторожно приехал в Москву на день рождения коллеги, бывшего вице-премьера Аркадия Дворковича, и уже 26 марта был задержан сотрудниками ФСБ в своем загородном доме в Подмосковье. Ему вменили создание преступного сообщества и хищение 4 миллиардов рублей у «Сибэко».

Показательно, что Медведев предпочел от бывшего подчиненного откреститься: мол, вопросов к Абызову как к министру у него не возникало, а коммерция бывшего главы кабмина якобы не касалась[341]. В отличие от Путина, который не отпускает от себя людей, Медведев со своими назначенцами расставался на удивление легко. Вероятнее всего, таким образом он подчеркивал, что никакой самостоятельной команды у него нет, и сам он является членом команды Владимира Путина.

Прокуроры подозревали, что у Абызова и Мельниченко были неформальные дружеские отношения, благодаря которым бизнесмены провернули сделку в ущерб государству[342]. Защита Мельниченко отрицала его отношение к дискреционному трасту, который владеет компаниями.

Мельниченко, похоже, сумел выкрутиться: спустя полтора месяца и одно[343] интервью Financial Times, в целом нейтральное по отношению к войне, но содержащее много жалоб на санкции, прокуроры пошли на мировую[344]. Доминирующей точкой зрения среди правящего слоя стало, что Мельниченко «удалось откупиться». Назывались разные суммы в сотни миллионов долларов, но многие бизнесмены восприняли это как хороший знак: пока Путин продолжает хранить молчание по вопросам собственности, старые способы разбираться с проблемами работают.

Прокуроры даже попытались через суд отобрать земельные участки в элитном поселке Барвиха, которые управление делами президента якобы по заниженной стоимости продало в начале 2000-х[345]. Этот процесс тянется до сих пор. Ответчиками по иску Генпрокуратуры, в частности, выступают Дмитрий Мазепин, банкир Алексей Богачев, жена девелопера Михаила Хубутии.

Понятно, что случайных людей среди покупателей таких участков быть не может: близость к кремлевским дачам и резиденциям уже предполагает, что и соседи там непростые. Все эти люди считали: соседство с теми, кто принимает решения, будет работать как своеобразный оберег от силовиков и рейдеров. В принципе, до войны так и было. Но потом, похоже, базовые условия этого «общественного договора» изменились.

Очевидно, что действия прокуратуры представляли собой не самостоятельную линию, а выверенную с личным участием Путина политику. Сигнал четкий: «вам здесь ничего не принадлежит, никакого старого капитала не существует», говорит бизнесмен из топ-20 списка Forbes. По его мнению, государство действует «крайне непредсказуемо, и какие твои действия привлекут внимание и приведут к изъятию актива, стало не очень понятно».

«Наоборот, все предельно понятно», — спорит бизнесмен, свернувший дела в России еще после аннексии Крыма. По его мнению, бизнесу теперь нужно развивать «правильные отношения с важными людьми», финансировать «правильные социальные проекты» и стараться делать «правильные вещи». «Зигуй не зигуй, ничего уже не поможет. Никакие охранные грамоты не работают. Раньше можно было взять в орган управления близкого Путину человека — и всё, ты под “крышей”. А теперь даже Литвиненко[346] с Ковальчуком не спасут», — сокрушается предприниматель.

Сложилась парадоксальная ситуация: на словах российские власти приветствовали иностранные инвестиции и рассчитывали на них[347]. В России по-прежнему проводились инвестиционные форумы, главная цель которых — привлечение иностранных денег; чиновники старательно произносили ритуальные слова об инвестиционном климате и привлекательности российских активов. Но по факту происходило масштабное перераспределение собственности вне зависимости от страны происхождения собственника и его близости к Кремлю.

Иностранным инвесторам из любой части света всегда нужны предсказуемые условия и гарантии прав собственности. Но Кремль больше не мог предоставить ни первого, ни второго.

Да и не нужно это было. У Кремля имелись «герои СВО», молодые полковники и генералы ФСБ и связанные с ними люди, многочисленные «лидеры России», дети губернаторов и другие управленцы; одним словом, «свои», которым можно «дать подержать актив» и еще заработать на нем. Более того, в Кремле видели в таком положении огромный плюс: ведь своим состоянием «новые элиты» были обязаны исключительно Путину и его окружению. Сохранение нового статуса и богатства тоже напрямую зависело от Кремля.

Перераспределение собственности шло несколькими способами. Первый — активы отнимали у бывших чиновников, которые давно не живут в России. Так, собственности лишились, например, уже упомянутые Леонид Лебедев, Михаил Юревич, Андрей Коровайко и другие.

Второй способ — это обвинения в поддержке Украины и ВСУ. Таким образом, новых владельцев нашли активы Рината Ахметова[348] и российские компании холдинга Global Spirits Евгения Черняка.

Третий способ — оспаривание законности приватизационных сделок из 1990-х годов, которые, по формулировке Генпрокуратуры, проводились «с нарушением экономического суверенитета РФ и ее обороноспособности».

Четвертый способ[349] — признать бизнесмена и его компании экстремистским объединением, чье имущество должно быть обращено в доход государства. Именно это произошло с водочным магнатом Юрием Шефлером и семьей журналиста Александра Невзорова.

Пятый способ — отсудить собственность в пользу государства, так как действующие владельцы находятся под иностранным влиянием: так владельцев сменили ГК Raven Russia[350] и аэропорт Домодедово[351].

«Получилось занятно: президентские или прокурорские могут притянуть все что угодно, если ты не живешь в России. Все наши стали проверять, что там с активами, но даже само шевеление в этом направлении опасно: привлекаешь внимание. Подозрительный. Проверить тебя надо», — рассказывает бизнесмен.

Естественно, передел собственности не мог не испугать и соратников Путина. В частности, Герман Греф жаловался, что действия Генпрокуратуры «подрывают стабильность хозяйственного оборота и незыблемость права собственности»[352]. Помимо общих вопросов инвестклимата, главу Сбера явно обеспокоило, что часть перераспределяемой собственности находится в залоге у его банка. Ведь именно госбанки подставляют «финансовое плечо» новым русским собственникам зарубежных предприятий. Без них и под санкциями последним вряд ли удалось бы поддерживать операционную деятельность. А манипуляции Генпрокуратуры и действия нового менеджмента грозили ухудшить качество залогов, что в конечном счете могло отразиться на балансах кредитных организаций.

Передел собственности превращался в крупнейшее перераспределение богатства в России за последние три десятилетия.

Идея приватизации 1990-х годов заключалась в создании нового класса капиталистов, который помог бы предотвратить возврат к коммунизму. Теперь смена хозяев активов, похоже, была нацелена на повышение лояльности лично президенту: он подписывал указы о передаче во временное управление, действия прокуроров были невозможны без карт-бланша Кремля.

Распределяя титулы собственности и гарантируя сделки, Путин выступал одновременно и биржей, и депозитарием. Роль верховного арбитра в фундаментальном для государства вопросе прав частной собственности обеспечивала безопасность Путина — его позиции оставались сильны, пока процесс находился у него под контролем. В определенном смысле это консервировало систему и делало бизнес заложником путинизма, да и новый класс собственников хорошо знал, кому обязан богатством.

«Благодаря одному человеку сегодня есть на самом деле любые возможности и зарабатывать, и стремиться. Это, конечно же, наш президент Владимир Владимирович Путин», — говорил[353] в одном из своих интервью глава Федерации бокса России Умар Кремлев, мало кому известный персонаж, который в 2020-х годах неожиданно стал влиятельным бизнесменом. Главный его актив — покровительство руководителя службы безопасности и бывшего охранника Владимира Путина Алексея Рубежного.

Телохранители — единственные люди, кто имеет почти круглосуточный доступ к президенту страны. Благодаря этому они могли решать многие деловые и кадровые вопросы. Их любили нанимать в госкорпорации на большие зарплаты с размытыми полномочиями. Бывшие охранники, пользуясь связями внутри своих структур, становились главными узлами неформальных практик. Через них можно неофициально передать письмо президенту, узнать состав делегации, попасть на спецборт, договориться о взятке; в общем, решить множество вопросов в обход установленных процедур.

В 2016–2017 годах началась экспансия бывших охранников в органы власти: назначение на публичные посты получили ординарцы Путина Дюмин и Евгений Зиничев. Валерий Пикалев в 2014 году возглавил управление ФСО, которое охраняло путинскую резиденцию на Валдае, а через пять лет получил должность вице-губернатора Петербурга. После начала полномасштабного вторжения России в Украину он курировал восстановление оккупированного Мариуполя, а затем был назначен главой Федеральной таможенной службы.

Дмитрий Миронов в 2010 году охранял Путина во время автопробега на «Ладе Калина» из Хабаровска в Читу. Он работал в КГБ и ФСО, а в 2017 году стал губернатором Ярославской области. Теперь он занимает должность помощника президента. Александр Куренков в 1990-х работал учителем физкультуры в школе, позже попал в ФСБ, служил в ФСО и Росгвардии. В 2022 году был назначен на должность главы МЧС вместо погибшего Евгения Зиничева. Всего за четверть века Путина у власти минимум 13 телохранителей президента получили высокие государственные должности.

Дружба Рубежного и Кремлева завязалась[354] через бокс. Став в 2016 году председателем Наблюдательного совета Федерации бокса, начальник путинской охраны на должность президента федерации поставил Кремлева. Теперь Кремлев де-факто контролирует три крупнейшие российские букмекерские компании, зарабатывая на проведенной на этом рынке государственной реформе. Эти компании являются главными спонсорами вверенной ему спортивной федерации.

К этому надо прибавить еще один лакомый кусочек: крупнейший российский автодилер «Рольф», владельцем которого Кремлев стал после национализации.

История национализации «Рольфа» — долгая[355], она началась до войны, в 2019 году, когда на основателя и владельца компании Сергея Петрова завели уголовное дело, а топ-менеджмент «Рольфа» оказался частично за границей, а частично в СИЗО. Дело против Петрова никого не удивило. В конце 2000-х бизнесмен стал депутатом Госдумы от «Справедливой России» и прославился как один из последних реальных оппозиционеров в Думе. Околокремлевские «фабрики троллей» связывали Петрова с Алексеем Навальным.

В 2023 году Владимир Путин подписал указ о национализации дилера. Управлять «Рольфом» Росимущество поставило Алексея Гуляева из конкурирующего автодилера «Авилон» (владельца «Авилона» Александра Варшавского тоже можно назвать одним из бенефициаров перераспределения собственности).

«Как это может быть — вдруг решают передать каким-то указом человеку, который ничего не строил, ничего не делал… Нет системы, которая стоит на месте: она либо деградирует, либо совершенствуется. Здесь же деградация идет полным ходом, и она, конечно, дойдет до того, что так начнут отбирать земельные участки у людей безо всякого внятного объяснения», — говорил Петров в разговоре с Би-би-си[356].

Почему «Рольф» достался Кремлеву, неизвестно. Свой интерес к активу он объяснил тем, что развивал в Серпухове сервис такси «Каприз», а в «Рольфе» купил свой первый Range Rover.

В итоге крупнейшая в России автодилерская компания оказалась отдана человеку, не имеющему никакого отношения к этому бизнесу, зато, предположительно, связанному с подмосковными ОПГ и высокопоставленными силовиками.

«Никому нет дела, если решение принято наверху. Оформят бумаги и перейдут к следующей задаче», — описывает работу чиновников Росимущества лоббист.

Отсутствие устойчивого института частной собственности — это мина замедленного действия под российской экономикой. Пока система функционирует, проблема может казаться управляемой, но в критический момент она способна взорваться. Один из таких сценариев — волна международных исков от иностранных компаний, заявляющих о своих правах на утраченные активы. Внутри страны тоже нет гарантий: в условиях слабой правовой защиты собственность может оказаться уязвимой перед новой политической элитой, которая решит перераспределить активы в свою пользу. Как сказал один из моих собеседников: «И раньше с правами собственности было все сложно, а теперь — совсем караул».

Меньше чем за два года активы на десятки миллиардов долларов обрели[357] новых владельцев. Среди них как быстро сориентировавшиеся в новой реальности бизнесмены вроде Вагита Алекперова, Владимира Потанина, соратников Путина Игоря Сечина, Алексея Миллера и Юрия Ковальчука, так и предприниматели второго и третьего ряда, а то и вовсе никому не известные люди, которые внезапно стали «новыми русскими» богачами.

Всего за два военных года малоизвестный широкой публике бизнесмен Алексей Сагал[358], владелец парфюмерно-косметической группы «Арнест», приобрел аж 14 новых заводов. Из них 13 были выкуплены у покинувших Россию из-за войны иностранных инвесторов: четыре предприятия по производству алюминиевой банки (одно из них на стадии замороженного строительства), принадлежавшие американской Ball Corporation; семь пивоварен нидерландской Heineken (после сделки к ним прибавилась пивоварня «Белый Кремль» в Татарстане, купленная у государственного «Татспиртпрома»); косметический завод в подмосковном Ногинске, купленный у шведско-швейцарской Oriflame; электротехнический завод американской Honeywell в Липецке. Совокупная выручка всех этих предприятий в довоенный 2021 год превысила 87 миллиардов рублей — вдвое больше, чем у всех связанных с «Арнестом» компаний за тот же период.

Bloomberg в конце 2023 года оценил купленные структурами Алексея Сагала активы в один миллиард долларов[359]. Существенная часть новых предприятий находится в залоге у госбанка ВТБ. Официально сумма сделки с Heineken составила символический один евро, но при этом Сагал взял на себя обязательство выплатить долг российской «дочки» Heineken «Объединенные пивоварни Хейнекен» перед материнской компанией в размере около 100 миллионов евро. За эти деньги Сагал получил третью на российском рынке пивоваренную компанию с выручкой более 40 миллиардов рублей — вчетверо больше довоенных результатов «Арнеста».

Как же ему это удалось? Очень просто: главный ресурс Сагала — дружба с куратором промышленности, вице-премьером Мантуровым. Идея объединить под одним собственником производителя пива и тары родилась в Минпромторге.

Уход иностранцев стал рассматриваться чиновниками как возможность сформировать более понятные и логичные производственные цепочки. Проблемы, которые могли возникнуть, например, из-за избыточной концентрации или даже монополизации отдельных сегментов производств, мало кого волновали. «Сформировать и отстроить отрасль, чтобы она эффективно работала и для государства, и для собственников, — такая возможность дается раз в жизни».

Характерно, что прежде всего дамоклов меч навис над теми, кто недостаточно активно поддерживал специальную военную операцию и в публичном пространстве, и финансово. Региональные власти регулярно отчитывались в администрацию президента о том, сколько и как входящие в крупные холдинги компании «отстегивают на войну». «Попробуй не дать губернатору на броники, так назавтра уже собственнику звонят с вопросами».

Вслед за решением заманивать в армию деньгами Кремль спустил в регионы квоты на новых рекрутов[360]. А в регионах губернаторы совместно с представителями военных комиссариатов на совещаниях стимулировали местный бизнес. «Потенциальная угроза лишиться всего из-за некооперабельности никогда не озвучивалась на совещании, но будто всегда висела в воздухе, особенно после решений по комбинату», — рассказывал бизнесмен из Перми.

Под «решениями по комбинату» подразумевается процесс в арбитражном суде Пермского края, который удовлетворил иск прокуратуры об изъятии акций у частных инвесторов Соликамского магниевого завода в связи с якобы незаконной приватизацией в 1992 году. Ответчиками выступали почти две с половиной тысячи человек — приобретателей акций.

Это важный процесс, поскольку впервые изъятие бумаг коснулось миноритарных акционеров, в том числе тех, кто приобретал акции комбината на бирже. Де-факто суд создал прецедент: приобретение бумаг на организованных торгах отныне стало возможным признать недобросовестным приобретением. Это решение противоречит существующему законодательству, которое прямо запрещает истребовать активы. Кроме того, оно превращает финансовый рынок в лотерею: ни один покупатель на торгах не может быть защищен, если прокуратура в интересах государства или каких-то лоббистов решит отменить сделку.

Решение пермского арбитража было воспринято настолько серьезно, что в защиту миноритариев Соликамского завода выступили Мосбиржа и могущественная председательница Центрального банка Эльвира Набиуллина[361]. О прецеденте даже докладывали Путину, но его данный вопрос совершенно не заинтересовал, «он сделал вид, что не слышал». Чутко реагирующие на настроения начальника сотрудники администрации президента также самоустранились от проблемы. В начале мая 2025 года апелляционная инстанция все-таки пересмотрела ранее вынесенное судебное решение по иску о национализации акций промышленного предприятия — миноритарии, покупавшие на бирже бумаги, смогли сохранить на них право[362].

«Когда все это закончится, вопросы стоимости, рыночности и добровольности сделок будут подвешены. Перспективы реституции практически отсутствуют, так как соответствующего опыта не было».

Иски Генпрокуратуры по крупным предприятиям привлекали внимание и чиновников, и журналистов, но передел собственности проходил и на более низких уровнях. В регионах существует огромное количество активов, к которым у федералов нет интереса и аппетита. Но не едиными федералами, так сказать, живы. Передел может быть мелким, но массовым. «Лесопилки, бензоколонки и прочие свечные заводики меняют владельцев. Арбитражные суды завалены такими исками».

Еще ниже в пирамиде достатка — уехавшие владельцы недвижимости на оккупированных территориях юга и востока Украины. Оккупационные власти изымали пустующее жилье, ссылаясь на нагрузку на систему жилищно-коммунального хозяйства и соответствующие службы. Так, законодательное собрание Запорожской области, которое с российской точки зрения является регионом РФ, выступило с инициативой законодательно разрешить национализировать свободную недвижимость, владельцы которой уехали в Украину и «недружественные» страны.

Жилья мог лишиться любой уехавший. Дополнительный аргумент в пользу национализации — антироссийская позиция и, как следствие, содействие Вооруженным силам Украины. Национализированное и бесхозное жилье обещали передавать приехавшим на территории врачам, учителям и строителям. Впрочем, как показал опыт передела собственности в так называемых ЛНР и ДНР с 2014 года, владельцами отобранной собственности нередко оказывались сепаратисты или их родственники.

Аннексированные территории полюбили патриоты и карьеристы — на стройках можно было неплохо заработать. Командировки в Луганск и Донецк у чиновников случались довольно часто. К так называемым «менеджерам с новых территорий» в столичных приемных тоже привыкли. Бюрократическая машина медленно, но верно перемалывала новый материал.

Передел во многом законсервировал путинизм в его нынешнем виде. К 2025 году масштабы отъема собственности в пользу государства стали такими, что кажется, будто Кремль, исправляя «ошибки» старой приватизации, всерьез собирает активы под новую, на сей раз — для правильных собственников и на других условиях.

Любые изменения в системе власти способны еще раз запустить этот маховик. Новый президент, новый прокурор, новые законы — и собственность снова сменит владельцев. Чтобы этого не произошло, необходимы работающие институты, прежде всего суды.

Но Россия после вторжения в Украину превратилась в институциональную пустыню, где сохранился только институт президентской власти, вобравший в себя все остальные. Да и тот стал работать в мерцающем режиме.