Сложившуюся иллюзию нормальности сломала мобилизация, которую Владимир Путин объявил утром 21 сентября. Это выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. По шоковому воздействию это событие, пожалуй, можно поставить на второе место после самого начала войны, а в некоторых аспектах и на первое. Грозная тень внезапно накрыла все российское общество, которое уже приноровилось воспринимать войну как нечто далекое.

Примечательно, что буквально неделей ранее Кремль отрицал[213] необходимость мобилизации. Но 21 сентября российский парламент одобрил законопроект, ужесточающий наказание за ряд воинских преступлений, включая дезертирство, порчу военного имущества и неподчинение в период мобилизации или в боевой обстановке. Сам указ Путина о мобилизации вышел на следующий день.

Эти шаги представляют собой хрестоматийный пример того, как в Кремле принимают и реализуют серьезнейшие политические решения. К мобилизации оказался не готов никто: ни армия в лице Минобороны и многочисленных военных комиссариатов, ни федеральные и региональные власти, ни бизнес. Все делалось буквально с колес, «шилось на живую нитку».

Подписанный Путиным 21 сентября указ о мобилизации был максимально расплывчатым и, по сути, отдавал на откуп министерству обороны все мобилизационные вопросы. В своем обращении к нации Путин так и сказал, что согласился с предложениями военных, поэтому и на них вся ответственность. Кроме того, в документе оказались скрыты важнейшие данные: так, седьмую статью, в которой, предположительно, называлось требуемое для мобилизации количество людей, засекретили.

Такого хаоса российская система управления не припомнит. Полиция и военные хватали людей на улицах и тащили в военкоматы, на предприятия пришли распоряжения срочно сдать всех военнообязанных мужчин. Повестки получили лица, не подлежащие призыву: пенсионеры, студенты, люди с инвалидностью. А уж про военный опыт даже не заикались, мели всех подряд.

В различных городах России прошли протесты. В Москве и Санкт-Петербурге сотни людей вышли на улицы, выражая несогласие с решением властей. Полиция жестко разгоняла демонстрации, задерживая участников. По данным правозащитной организации «ОВД-Инфо», только 21 сентября были задержаны более 1400 человек. В некоторых случаях задержанным прямо в отделениях полиции вручали повестки в военкомат.

Российские чиновники и законодатели продолжали утверждать[214], что принятый законопроект вовсе не означает неминуемость мобилизации. Это стало очевидным признаком того, что Кремль принял решение без предварительных разъяснений для тех, кто непосредственно отвечает за реализацию законодательства. Закон провели сверху вниз — без обсуждения и без четкого понимания на местах, как именно он должен работать. Разрядить обстановку властям не удалось даже спешной организацией культурно-массовых мероприятий. Так, бюджетников согнали на Манежную площадь в Москве на концерт в поддержку аннексии «ЛНР» и «ДНР». Люди с кислым видом слушали песни Чичериной, хвалу Путину и на камеры радовались мобилизации, хотя присутствующие мужчины не торопились записываться в ряды военнослужащих.

Хаос затронул даже аппарат правительства, где, как оказалось, стол военного учета что-то не так документально оформил и какие-то документы до военных не донес. В итоге чиновникам пришли повестки.

Первые формализованные инструкции от министерства обороны о том, как бюджетный сектор и бизнес должны вести учет военнообязанных, появились только спустя полтора месяца, в ноябре. До них подобный учет велся кое-как или не велся вовсе за полным отсутствием необходимости: последнюю мобилизацию объявляли в 1941 году в Советском Cоюзе.

Чтобы объяснить необходимость мобилизации, Кремлю пришлось перепридумать собственный нарратив о войне. Если в феврале 2022 года речь шла о специальной военной операции — хирургической процедуре по освобождению земли от «украинских нацистов», которую проводили исключительно силами профессиональной армии, — то мобилизация требовала совсем иных обоснований. Теперь они звучали так: во-первых, НАТО угрожает России, и, во-вторых, Россия может столкнуться с ядерной атакой[215].

Фактически мобилизация придала происходящему новое онтологическое основание. Из «СВО» война превратилась в священную борьбу за выживание российского государства или даже шире — «российской цивилизации», как ее понимали кремлевские идеологи. В новом нарративе Россия держала оборону от Запада, который через Украину пытался «стереть с лица земли русскую нацию».

Обсуждать адекватность новых тезисов с президентом желающих не нашлось, но изменение нарратива не встретило понимания среди правящего слоя. Для нобилей это все еще была война Путина, которая зашла слишком далеко, но раз уж ввязались, то хорошо бы не проиграть. Кроме того, они считали логичным, что для возможной победы требуются дополнительные человеческие ресурсы. Однако массовая (хоть Кремль и называл ее упорно «частичной») мобилизация и связанный с ней хаос стали еще одним напоминанием для технократов, что отсидеться в стороне не получится: прямо или косвенно, война должна коснуться всех.

«Даже если ты штампуешь оружие и ремонтируешь танки, то все равно будешь унижаться перед Минобороны, выпрашивая бронь для айтишников. Откуда им, дуболомам, знать про АСУшки [автоматизированные системы управления предприятием] и CRMки [системы управления взаимоотношений с клиентами]». «У нас гребли всех, до кого могли дотянуться. Просто пришла пачка повесток по старому списочному составу сотрудников предприятия».

Нобилей беспокоили и общественные настроения. Напуганные работники и их семьи осаждали отделы кадров в поисках информации и попытках добыть себе бронь. Как обычно бывает в ситуациях, когда никто ничего не знает, любая информация обрастала странными деталями и трансформировалась до неузнаваемости.

«Жена одного сотрудника влетела к кадровикам и чуть не поколотила там людей, потому что якобы ее мужа с рабочей группой инвалидности мобилизовывали. Люди, конечно, его (Путина) никогда не простят. Такие общественные раны не заживают», — говорил госбизнесмен. Разумеется, никаких рекомендаций и методичек о том, как успокаивать людей и разъяснять им текущий момент, из администрации президента не прислали. Это по умолчанию не считалось кремлевской проблемой.

Еще одним поводом для тревоги стал финансовый вопрос. «Объявлена мобилизация, а денег на нее в бюджете, естественно, не запланировано»: их не было ни в федеральном, ни в региональных, ни в корпоративных бюджетах.

В принципе, такая ситуация для бюрократов и госбизнеса не была в новинку. Еще во времена пандемии Владимир Путин взял за привычку объявлять о «нерабочих днях с сохранением заработной платы», не особо советуясь с экономическим блоком правительства и крупнейшими работодателями. «Президент может неожиданно заявить. Жест широкой души, так сказать. А потом начинается лихорадочный поиск [денег на его выполнение] — откуда их выдернуть», — жаловался журналисту «Медузы» высокопоставленный чиновник[216].

Перечить президенту все равно никто не собирался: даже в случае самых неожиданных решений главы государства у бюрократов к 2022 году выработалась устойчивая привычка молчать. Некоторые не делали этого из карьерных соображений — зачем спорить, если можно потом замотать исполнение. Многие боялись: «уже после посадки Улюкаева все стало понятно».

В новом сеттинге повторялась история двухлетней давности с выходными днями. Отсутствие внятных документов и критериев мобилизации заставили и чиновников, и бизнес спешно формировать механизмы взаимодействия «власть — бизнес» по аналогии с теми, которые существовали в пандемию. Прежде всего речь шла о скорости коммуникации. На смену межведомственной переписке пришли оперативные чаты для обмена информацией в мессенджерах с другими бизнесменами и чиновниками, подготовка списков, совместное обсуждение и выработка критериев брони. Мессенджеры, конечно, были зарубежными. Свой, защищенный от врагов, «технологически суверенный» сервис для мгновенного обмена сообщениями в России не создали до сих пор.

Чиновники и бизнесмены потянулись в Кремль, но на этот раз как отраслевые лоббисты. Айтишники, фармкомпании, медиа, промышленность, банки и даже участники «общественно значимых» кинопроектов[217] нуждались в брони или хотя бы отсрочке от мобилизации. Причем действовать надо было быстро — повестки продолжали приходить людям пачками.

Напуганные молодые мужчины покидали Россию всеми возможными способами. В аэропортах и погранпереходах сформировались гигантские очереди. Современная Россия никогда не видела ничего подобного. Помимо прочего, это создавало реальные экономические проблемы — работать стало буквально некому.

Пока весь мир наблюдал за живой пробкой на КПП «Верхний Ларс»[218] на границе с Грузией и читал многочисленные свидетельства уехавших, о паникующем от мобилизации населении наконец-то решились рассказать Путину. Реакция президента была шокирующей. Он высказал утверждение, что недовольных подогревают западные спецслужбы. «Оказалось, именно на их деньги сформирована информационная кампания, а на самом деле русский человек готов на большие жертвы, чтобы выполнить долг перед родиной», — рассказал ошеломленный участник беседы с президентом.

Российский президент считал, что масштабы мобилизации невелики и не станут существенным дестабилизирующим социальным фактором. Кроме того, власти пытались как могли подсластить пилюлю.

Только после объявления о мобилизации стало очевидно: в российском законодательстве множество неясностей, затрагивающих интересы различных социальных групп и секторов экономики. Особенно остро встал вопрос о правах тех, кто имеет ипотеку или рискует потерять работу при призыве. Минобороны официально признало[219]: мобилизованные лишаются трудового статуса, но все равно обязаны продолжать выплаты по кредитам[220]. Председатель комитета Госдумы Андрей Картаполов прямо заявил, что отсрочек не будет — даже для тех, кто отправлен на фронт.

Чтобы смягчить удар, некоторые общественные деятели и чиновники начали продвигать инициативы социальной защиты. Маргарита Симоньян предложила ввести для мобилизованных амнистию по долгам[221], но позже уточнила, что это лишь личная позиция, а не готовое решение. На смену ей пришли более реалистичные предложения: заморозка выплат по займам и гарантии сохранения рабочих мест[222]. Партия «Единая Россия» пообещала[223] закон, защищающий трудовые права мобилизованных, а сенаторы Турчак и Клишас внесли в Госдуму проект о кредитных каникулах для участников войны с Украиной[224]. Правительство, в свою очередь, обязало работодателей сохранять за мобилизованными их позиции, а Минобороны было вынуждено исключить из призыва некоторых дефицитных специалистов.

Политический блок администрации тоже не бездействовал, запустив информационный флешмоб в поддержку мобилизации: популярные блогеры постили ролики следующего содержания: «1 % — без паники»[225]. Это отсылка к словам Сергея Шойгу о том, что в российскую армию призовут «всего 1 %» от 25 миллионов человек, которые составляют «мобилизационный ресурс». Отправлявшихся на фронт сравнивали с одним мармеладным мишкой или картошкой фри (1 % от упаковки мармеладок или порции картофеля), одним зубом из 32 зубов во рту, небольшим квадратом просторной набережной в Хабаровске[226].

Насильственный призыв на войну сотен тысяч россиян стоил президентскому рейтингу 6 %, однако кремлевское начальство это не смущало. «А с нас спрашивают: почему упало, а как повысить?» — жаловался собеседник, работающий с администрацией президента[227].

В регионы ушло указание: план по набору людей — личная ответственность губернаторов. Здесь Кремль вновь прибегнул к проверенной тактике — делегировать ответственность на местах. Как и в период пандемии коронавируса, бремя исполнения непопулярного решения о мобилизации возложили на региональные власти. Губернаторы возглавили призывные комиссии и стали отвечать за темпы и качество мобилизации в своих субъектах. Власти Воронежской, Курской и Липецкой областей вообще запретили военнообязанным покидать регионы. Другие губернаторы старались смягчить удар: вводили дополнительные выплаты мобилизованным[228], подчеркивали поддержку их семей. В отдельных регионах чиновники шли еще дальше — отправляли на фронт заместителей губернаторов, как это произошло на Камчатке[229], или своих родственников, как в случае с сыном[230] главы Крыма Сергея Аксенова, — демонстрируя тем самым: «Мы с вами».

Модус напоминает ковидную модель: центр спускает директиву, регионы отвечают за исполнение, ошибки перекладываются с одного уровня на другой. Губернаторы винят военкоматы, Минобороны — регионы, решения корректируются на ходу, создавая ощущение хаоса.

Уже в первые недели стало ясно: система буксует. Например, нужно было не просто выполнить план по людям, но и найти на него финансы: чтобы хоть как-то снизить градус народного недовольства, регионам рекомендовали поддержать мобилизованных деньгами.

«Мы видим, что часть регионов, например, Кемеровская область дает 200 тысяч рублей на поддержку. Красноярский край — 100 тысяч. Та же Новосибирская область, Омская и Алтайский край такого решения не приняли с учетом определенных проблем с бюджетом. У нас в Омской области дефицит бюджета более 13 миллиардов рублей. Да, понятно, что уровень бюджетной обеспеченности Москвы позволяет выплачивать бойцу по 50 тысяч рублей в месяц. Как вы видите, другие регионы такой возможности не имеют», — говорил губернатор Александр Бурков[231].

Другие губернаторы тоже счастьем не лучились. Порядок воинского учета везде был разный, но бардак царил повсеместно. Военкоматы вели себя нагло и агрессивно, буквально охотясь на людей, населению все это не нравилось. «А кто виноват? Конечно, губернатор».

В этой ситуации многие чиновники вспомнили историю с пенсионной реформой в 2018 году. К тому моменту власти обсуждали повышение пенсионного возраста уже много лет, однако до последнего момента официально не анонсировали предстоящие изменения. Чиновники боялись обвалить рейтинг Путина перед президентскими выборами, которые должны были пройти в марте.

В результате до выборов никто ничего в публичном поле не обсуждал, и лишь в середине апреля, незадолго до переназначения на пост премьера, Дмитрий Медведев заявил, что решения по вопросу изменения пенсионного возраста давно назрели. А уже затем, в начале мая, сообщил, что правительство в самой короткой перспективе подготовит и внесет в Госдуму соответствующий законопроект. При этом Медведев, комментируя вопрос пенсионного возраста, тщательно избегал слова «повышение».

То, что анонсировал непопулярное решение президента куда менее популярный премьер, должно было способствовать сохранению рейтинга Путина. Но попытка переложить ответственность за реформу на правительство в глазах населения провалилась. Одобрение правительства и премьера, парламента и партии власти за один месяц снизилось сразу на 10–12 процентных пунктов, рейтинг президента упал почти на 15 пунктов[232]. Такого масштабного одномоментного провала не случалось за все время путинского правления. На внутренних совещаниях в снижении рейтингов винили именно чиновников. «При слове “рейтинги“ люди [в правительстве] вздрагивают до сих пор»[233].

К 2022 году сформировалась устойчивая практика: Путин принимал решение, минимально советуясь с окружением, а дальше вся система бросалась его выполнять, стараясь минимизировать ущерб имиджу президента. Так вышло и с мобилизацией. «Каждые 48 часов происходит какая-то херня, никто толком ничего не понимает. До исполнителей все доводится в последний момент», — описывал рабочий процесс один из участников событий[234].

Кроме прочего, нобилей тревожило и бегство специалистов. Война России против Украины привела к самой массовой миграционной волне за последние 30 лет и пятой по счету в российской истории. Два главных пика этой волны пришлись на февраль-март (начало полномасштабного вторжения) и собственно мобилизацию. По самым консервативным оценкам, Россию безвозвратно покинули 650 тысяч человек[235]. Уехало значительно больше, но десятки тысяч по разным причинам вернулись домой.

По отношению к рабочей силе кажется, что 650 тысяч небольшое число — всего 0,85 %. Однако уехавшие — это, как правило, молодые люди с высшим образованием и активной жизненной позицией. Они работали в сферах интеллектуального труда: собственный бизнес, информационные технологии, наука и анализ данных, культура и искусство.

В коммерческом секторе руководители проектов и целые команды срывались с мест и уезжали без предупреждения. На требование члена правления госбанка вернуться руководитель цифрового направления послал его к черту и предложил отправить его трудовую книжку в военкомат[236].

Даже в государственном секторе опустели офисы. Наплевав на необходимость согласовывать выезды за границу, молодые люди разъехались в Казахстан, Армению, Турцию — всюду, куда можно было быстро улететь. Госслужба опомнилась достаточно быстро: уехавших под страхом увольнения заставили вернуться. Кроме того, чиновники быстрее всех договорились о бронировании.

Новые эмигранты стали для Кремля серьезной головной болью. Во-первых, очереди на КПП «Верхний Ларс» подрывали нарратив о сплочении и единстве нации. Во-вторых, из-за сильных горизонтальных связей они быстро объединялись в сообщества и противодействовали пропаганде.

Но, несмотря на утечку мозгов, Кремль воздержался от мер по ограничению выезда вроде введения выездных виз, видимо, считая, что аналогичные действия СССР и ГДР во времена социализма принесли больше вреда, чем пользы. В немалой степени в Кремле также рассчитывали, что, в отличие от «третьей волны» эмиграции времен холодной войны, Запад вовсе не готов гостеприимно раскрывать двери для волны пятой.

Мобилизация подстегнула «интерес» россиян к войне. По подсчетам «Левада-центра»[237], 29 сентября внимание к событиям в Украине проявили 66 % респондентов (максимальное значение за все время войны). Наряду с этим выросла текущая обеспокоенность событиями в Украине (56 %). Число тех, кто считает, что необходимо впервые провести мирные переговоры, превысило число тех, кто считает, что военные действия должны продолжаться. Опрос также показал резкий рост негативных настроений: 47 % респондентов заявили, что испытывают «тревогу, страх, ужас», 23 % — шок, 13 % — гнев и 11 % — подавленность и оцепенение. Лишь 23 % опрошенных испытали «гордость за Россию», и всего 6 % почувствовали воодушевление.

Вместе с ростом тревоги социологи подметили и повышение общественного недовольства действиями властей. Однако оно было недостаточно сильным, чтобы побудить людей, преодолевая страх перед репрессивной машиной, выйти массово протестовать. Спустя месяц уровень одобрения работы Путина и властей вернулся к «нормальным» значениям.

О том, что мобилизация якобы закончилась, элиты узнали так же внезапно, как и о ее начале: Шойгу доложил Путину, что власти мобилизовали необходимые 300 тысяч человек, больше пока не требуется[238].

Мобилизация вводилась формальным документом — указом президента, после подписания которого появилось множество связанных с ним нормативных актов. Указ об окончании мобилизации не подписан до сих пор.