К середине лета 2022 года в Кремле поняли, что текущих военных сил не хватает ни для успеха военных действий, ни для нормального закрепления на оккупированных территориях. Российские войска потеряли инициативу и начали увязать, требовались свежие силы для удерживания участков фронта, а взять их оказалось неоткуда. При всем том Путин запретил отправлять на войну срочников и, несмотря на уговоры военных, не торопился объявлять мобилизацию.

Слухи о мобилизации будоражили российское общество с самого начала войны. Не проходило и недели, чтобы в информационном пространстве не появлялась очередная сплетня о том, что власти таковую готовят. Мобилизации боялись даже больше, чем самой войны, так как она напрямую касалась людей по всей стране.

В марте на слухах о всеобщей мобилизации и закрывающихся границах из России уехали десятки тысяч людей. В публичной плоскости кремлевские обитатели предпочитали не замечать проблемы, однако изнутри обсуждали, что всеобщая мобилизация мужского населения может привести к непредсказуемым политическим последствиям. Их старались избегать, так как по-прежнему не было ясности, сколько Путин хочет воевать и как далеко готов зайти с эскалацией.

Однако фронт требовал своих жертв, и Кремль придумал промежуточное решение: переложить проблему с больной головы на здоровую. На одном из совещаний в политическом блоке администрации президента губернаторам и государственным компаниям — крупнейшим работодателям в России, спустили, как рассказал участник совещания, госзадание стимулировать работников записываться в добровольцы «в количестве до 10 % от списочной численности работникам мужского пола».

К этому моменту на фронте воевали две основные силы: регулярная армия и ЧВК «Вагнер» Евгения Пригожина; обе активно вербовали добровольцев. Российским регионам приказали не отставать, и губернаторы начали создавать собственные добровольческие батальоны для участия в войне в Украине. К августу 2022 года их число перевалило за 40[205].

На самом деле практика создания «именных» региональных подразделений началась задолго до войны. Первопроходцем в этом деле стала Чечня. Наиболее известны чеченские формирования «Ахмат», названные в честь Ахмата Кадырова. Их бойцы подписывали официальные контракты с Минобороны России, получая статус контрактников и солидные выплаты: от 130 до 300 тысяч рублей в месяц[206], а также дополнительные деньги за участие в наступательных действиях.

Вскоре после совещания в администрации президента в Санкт-Петербурге появились отряды «Кронштадт», «Нева», «Павловск», в Чувашии — «Атал», а в Якутии еще раньше — «Боотур». Наполняли их не только желающими, но и простимулированными сотрудниками госкомпаний. Предприятиям предписывалось побуждать работников записываться в добровольцы региональных батальонов всеми доступными способами: сулить всевозможные персональные льготы, корпоративные кредиты на покупку автомобилей и квартир, повышенные премии и выплаты. Корпорации обязали сохранять за добровольцами рабочее место, а в случае травмы или гибели — выплатить родственникам компенсацию.

Вопрос о том, что потом делать с вооруженными и организованными людьми с боевым опытом и психологическими травмами, губернаторов беспокоил куда меньше, чем текущие задачи войны и необходимость закрыть поручение Кремля. «Какое-то людоедство: не просто отправь человека умирать, но и заплати ему за это из прибыли, — кипятился руководитель госкомпании после такого совещания. — Как это вообще выглядеть должно? Иван Иваныч, возьми в руки автомат, а я тебе миллион дам?»

Однако, несмотря на общее раздражение, никто уже не думал перечить. Более того, информация даже не утекла в независимую прессу, как это случалось раньше в случаях недовольства элит. Внутри корпораций были розданы поручения. Ответственные заместители отправились искать людей в кремлевские добровольческие батальоны. У них такое задание если и вызывало негативную реакцию, то где-то глубоко внутри.

Позже российские власти позволили крупным компаниям создавать собственные ЧВК. Так, в феврале 2023 года премьер Мишустин своим распоряжением разрешил «Газпромнефти» создать частную охранную организацию якобы для охраны собственных объектов. На самом деле это форма корпоративного участия в войне — компании закупали оружие и снаряжение, занимались обучением и тренировкой наемников.

«Те люди, которые имеют деньги, считают, что это офигенная тема сейчас — собрать ЧВК. Поэтому они начинают плодиться. Газпромовская ЧВК “Поток“, ЧВК [миллиардера Андрея] Бокарева, ЧВК “Редут“ — каждой твари по паре», — говорил в одном из интервью Пригожин, не скрывая презрения[207].

Наемники из других ЧВК воевали вместе с вагнеровцами под Бахмутом. А весной 2023-го налоговая служба России внесла в реестр юридических лиц Государственное унитарное предприятие (ГУП) «Добровольческий батальон имени П. А. Судоплатова»[208]. Воюющую в Украине компанию признали власти оккупированной части Запорожской области, хотя создавать такие вооруженные формирования российский закон разрешает только министерству обороны. Впервые ЧВК официально зарегистрировали как бизнес.

Официально называя войну в Украине специальной военной операцией, Кремль сам загонял себя в ловушку. Спецоперация в массовом сознании все больше превращалась в что-то локализованное и проводимое отдельными силами. Это значило, что под нее не нужно отвлекать существенные ресурсы. В результате военные и ЧВК стали часто сталкиваться с отказами местных предпринимателей вне очереди ремонтировать подбитую и сломанную технику, передавать и заказывать детали. Без решения этих вопросов было невозможно наладить снабжение фронта.

Тогда депутаты предложили законопроект, обязывающий[209] предприятия участвовать в обеспечении специальных военных операций за рубежом. Законопроекты Госдума умеет рассматривать моментально, если нужно для дела государственного. Бизнес даже пикнуть не успел. Документ за неделю прошел три чтения и две палаты, а еще спустя шесть дней его подписал Путин. Правительство получило возможность устанавливать особые меры в экономике, включая временную расконсервацию мобилизационных мощностей и объектов, а также разбронирование материальных ценностей государственного резерва.

Новый закон сделал возможным обязывать предприятия независимо от формы собственности заключать контракты на поставку товаров, выполнение работ и оказание услуг в рамках государственных оборонных заказов. Кроме того, теперь сотрудников таких предприятий стало возможно привлекать к работе в ночное время, выходные и праздничные дни. Закон также позволил менять трудовые договоры и временно переводить работников на другие должности без их согласия.

«Все для фронта, все для победы. Твои ремонтники уходят в Минобороны, а меня потом еще за невыполнение коммерческого плана выебут», — ругался СЕО госкомпании.

Любопытные изменения наступили даже в сфере лингвистики. Слово «война» фактически исчезло даже из приватных разговоров. Навязываемый Кремлем термин «спецоперация» тоже не прижился. Правящий слой чаще всего употреблял выражения «эти события», «после 24», «после февраля». Самоцензура, с одной стороны, говорила о том, что люди опасаются репрессий и обвинений в «распространении фейков»; с другой — об адаптации. Оказалось, что если исключить из новостного фона боевые действия, убитых и раненых, миллионы мигрантов с украинской и российской сторон, то можно поддерживать иллюзию обычной жизни в неспокойном мире.

Такое использование эвфемизмов социальные антропологи называют «некроязом» — мертвым языком, который не должен вызывать сильных эмоций. Это тип языка, которым разговаривают администрация президента, чиновники из политической элиты, представители власти, силовых структур, журналисты, обязанные писать им в официальных государственных СМИ. И это язык, который мертвый в двух смыслах, объясняет[210] антрополог Александра Архипова: «Во-первых, они пишут фразы, которые не должны вызывать никаких специальных эмоций, то есть Мария Ивановна, которая слушает сообщения РИА “Новости”, ни в коем случае не должна слышать опасных слов, которые ее триггерят. Она слышит не слово “взрыв”, а слышит слово “хлопок”. То есть те слова, которые не вызывают никаких эмоций, ведь эмоции убивают. А во-вторых, это язык говорения о смерти».

К некроязу относится как официальный термин «специальная военная операция», так и распространенные «эти события». Разделение на своих и чужих происходило, в том числе, по использованию этих слов.

Кроме того, язык способствует возведению стены из когнитивных заблуждений: «нас там (за пределами России) все ненавидят»; «меня или моих близких посадят за инакомыслие»; «мы никогда не узнаем, что на самом деле происходило 24 февраля на границе» и тому подобных. Эти заблуждения ускоряют адаптацию к новым условиям, вживанию в контекст.

В итоге спустя полгода после начала полномасштабного вторжения в Украину консолидации элит вокруг Путина так и не произошло ни на высоком, ни на низовом уровне. Желание добиться практических результатов помешало технократам и нобилям объединиться вокруг лидера. С этой позиции решение начать военную операцию оказалось неудачным, так как поставленные цели не были достигнуты быстро и эффективно.

Но принятие новой реальности постепенно наступало на всех этажах вертикали. Чиновники и госменеджеры стали впадать в свойственный русскому человеку фатализм: «Я вот тут вот беженцам помогаю, деньги даю. Но воевать все равно надо, нет у нас другого выхода теперь. Даже если Путина не будет, даже если Навальный президентом станет — никуда эта ситуация не денется».

К осени правящий слой окончательно свыкся с мыслью, что война — это надолго. Привыкли и к связанной с этим неопределенности: поняли, что, вероятно, даже самому Путину неизвестно, сколько еще продлится война.

Стало отчетливо ясно, что, пока Путин у власти, никаких позитивных изменений не предвидится. Главное, чтобы не стало хуже, полагали нобили.

Перспективы санкций все еще пугали, но уже значительно меньше. По крайней мере, все понимали, что западные страны не планируют прекращать их вводить, а российские власти, напротив, прилагают усилия, чтобы своих граждан от них скрывать. Компаниям разрешили не публиковать отчетность, данные о составах советов директоров и правлений; отредактировать всю публичную информацию, если она может привести к риску ограничений. Корпоративная прозрачность, которую в России пытались построить с 2010-х годов, окончательно накрылась западными санкциями и мерами противодействия им.

Уровень жизни как будто бы прекратил ухудшаться. Некоторые товары, исчезнувшие в начале войны, вернулись на полки, а такая подсанкционная продукция, как европейские вина и «тяжелый люкс» — верхняя одежда, обувь, сумки и ювелирные изделия известных брендов, — никуда и не пропадали. Московские элитные бутики перешли на работу под клиента: вместо вечеринок с шампанским примерки за закрытыми дверьми и с пожарного входа, пока на центральной двери висит замок. Баеры разослали клиентам подробные опросники. Вооруженные новыми данными от размеров белья до цветов и типов ткани, которые подойдут состоятельным клиентам, они скупали коллекции в Милане и Париже, а затем привозили их через Казахстан в Россию.

«Конечно, стало дороже, но не ходить же в обносках?!» — риторически вопрошала ведущая государственного телеканала.

Возможности ездить за границу, в том числе в Европу, сохранялись у большинства за исключением тех, кто оказался под персональными санкциями, и высокопоставленных чиновников, которым выезд за границу нужно согласовывать с руководством и ФСБ. Стало сложнее логистически и непросто с визами, но к трудностям тоже относились философски. К тому же в 2022 году у нобилей сохранялись свежие воспоминания о жестких ограничениях времен пандемии: всего два года назад ездить куда-либо вообще не было возможности. А затем изобрели «прививочные туры» — поездки в страны, где прививали иностранцев одобренными на Западе вакцинами, чтобы получить возможность въезжать в ЕС и США.

Изоляция от последствий нападения на Украину по механике схожа с коронавирусной. Оба случая представляли собой стрессовую ситуацию для экономики и системы управления, включающую сложности с передвижениями и рационализируемые ограничения свободы. Технократы уже знали, как вести себя в подобных случаях.

В сентябре 2022 года наиболее рациональным и социально одобряемым поведением чиновников и госменеджеров стало продолжение адаптации регулирования и бизнеса под новые условия. Внешне все выглядело как обычно. Более того, президентский фонд «Росконгресс» с помпой провел во Владивостоке очередной экономический форум.

Дьявол, как всегда, скрывался в деталях: госбанк «Сбер», обладающий крупнейшей филиальной сетью в России, обещал перевести свои банкоматы на Linux; обсуждавшиеся на различных площадках инвестиции касались исключительно импортозамещения и расширения транспортных коридоров на Восток.

Правящий слой научился абстрагироваться от военных новостей. Украинская армия перешла в результативное контрнаступление, российские военные ушли из-под Харькова, но это нобилей не пугало. Это выглядело логичным: ведь Украине помогает весь мир, а российская армия оказалась второй в мире только на бумаге и в роликах Минобороны.

Значительно больше разговоров, чем отступление Вооруженных сил России, среди исполнительной власти вызывала поездка[211] Путина на саммит ШОС[212], где он заранее приходил на встречи с лидерами Турции, Кыргызстана, Азербайджана и Индии. Проведшие множество часов в ожидании Путина нобили не без злорадства пересылали друг другу видео переминающегося с ноги на ногу Путина, ожидавшего турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана. Поездка породила множество разговоров о том, что «царь сдал» и влияние российского президента тает, однако дальше перешептываний дело не пошло.