Поспешная и донельзя напугавшая и элиты, и обычных людей мобилизация сформировала явный запрос на хоть какой-то образ будущего от Кремля. Вместо этого вслед за Путиным Сергей Кириенко и его политические менеджеры транслировали новый нарратив: это уже не специальная военная операция в Украине, а борьба и финальная схватка со всем западными миром. Война стала преподноситься как событие «общей судьбы», кульминацией которого должен стать триумф «”русской цивилизации” (или как Путин ее видит). И, возможно, новая Ялта либо почетное место за геополитическим столом».
Только вот что это значит на практике, оставалось неясным. Для того, кто привык мыслить в терминах прибылей и убытков, путинские мечты о геополитическом Камелоте звучали максимально неконкретно и, скорее, приводили к мысли, что «начальник сам не знает последствий того, во что ввязался».
Тем более что параллельно с мобилизацией Кремль затеял референдумы о присоединении к России в оккупированных Донецкой, Луганской, Херсонской и Запорожской областях Украины. При этом далеко не все территории, где формально проходило голосование, контролировались российскими войсками. Даже спустя несколько лет полностью занять их не удалось. Однако такие мелочи не казались Путину препятствием.
Подготовки к референдумам толком не проводилось. Региональным властям и избирательным комиссиям требовалось сымитировать выборную процедуру и показывать убедительную картинку, которую можно было бы транслировать по федеральным телеканалам. Координировала процесс Федеральная служба безопасности и лично руководитель Управления по внутренней политике (УВП) Администрации президента Андрей Ярин. Несмотря на то что технически управление относилось к сфере ответственности Сергея Кириенко, Ярин не был его человеком: он считается ставленником ФСБ[239]. Назначить «своего» Кириенко не удалось — ФСБ была против. Впрочем, он придумал, что сделать с влиятельным, но не подконтрольным ему подчиненным. Замглавы администрации передал часть полномочий управления внутренней политики другому департаменту — управлению по делам Госсовета, которым руководит лояльный Александр Харичев[240].
Подготовку к референдумам вела команда Харичева, но в итоге от непосредственно голосования ее во многом отстранили. Из-за контрнаступления Украины референдумы проводились в спешке, а сам процесс плотно контролировали силовики. Гражданские слишком увлекаются «карнавалами и фестивалями», а здесь нужен был гарантированный результат.
Референдумы превратились в очередную специальную операцию, так как задача заключалась не в том, чтобы зафиксировать реальное волеизъявление людей, а в том, чтобы обеспечить необходимые результаты. В ход пошло опробованное во времена коронавируса многодневное голосование. Голосовать жители могли на избирательных участках, которые оборудовали не только в учреждениях, но и буквально «на пеньках». Существенная часть населения аннексированных территорий — пожилые люди, поэтому особой популярностью пользовалось надомное голосование. Представитель избиркома с опечатанной урной в сопровождении людей в масках, форме и с оружием ходил по квартирам, собирая голоса. Разумеется, при таком антураже становилось практически невозможно проголосовать против.
На момент проведения «референдумов» Россия контролировала 99 % Луганской области, 58 % Донецкой области, 72 % Запорожской области и 91 % Херсонской области. Около трети населения было эвакуировано в Россию, существенная часть людей уехала в Украину. 27 сентября Центральная избирательная комиссия России объявила «результаты», заявив, что в «ДНР» за присоединение к России проголосовали 99 % пришедших на участки, в «ЛНР» — 98 %, в Херсонской области — 87 %, в Запорожской области — 93 %.
Бюрократии предлагалось оформить это надлежащим образом и начать процесс интеграции территорий в состав России по крымскому сценарию. При этом в расчет не принималось, что никакого кадрового резерва, который можно было бы высадить в органы управления, на аннексированных территориях нет. В частности, гражданская бюрократия понятия не имела, как в Украине, а теперь уже на аннексированных территориях, организован учет чего угодно и есть ли он вообще.
Немало противоречий «новые регионы» вызывали между внутриполитическим блоком Кремля, прежде всего людьми Сергея Кириенко и ФСБ. Первые все еще отвечали за внутриполитические вопросы, поэтому хотели бы видеть понятных для себя руководителей на местах. Со своей стороны, силовики рассматривали новые территории как милитаризованную зону, где у гражданских не может быть власти, — соответственно, их голос в определении назначенцев должен стать решающим.
Особняком стояли финансовые вопросы. Как быть с пенсионерами? Что делать с социальными пособиями? И самое главное — где взять на это деньги? Расходов на интеграцию территорий в федеральный бюджет никто не закладывал.
Здесь помогли дополнительные нефтегазовые доходы. Профицит счета текущих операций платежного баланса России в 2022 году сложился в размере 238 миллиардов долларов[241], превысив практически в два раза показатель 2021 года. На языке экономистов это называется «позитивный торговый шок»: война с Украиной и риски, связанные с возможным эмбарго на российские энергоресурсы, подстегнули нефтяные цены идти вверх. В мирное время правительство бы накапливало эти дополнительные доходы в Фонде национального благосостояния из-за действия бюджетного правила, но его удобным образом приостановили весной 2022 года, так что все вырученные нефтедоллары хлынули в экономику. В дальнейшем это привело к росту цен и, по сути, отказу от столь ценимой Путиным макроэкономической стабильности[242]. Но тогда нефтяными деньгами залили возникающие проблемы.
Сам Путин финансирование новых территорий считал приоритетом, и, соответственно, любые предложения разумно подходить к тратам называл крохоборством Минфина: «Мы тут не в бухгалтерии какой-то работаем». Чиновники, разумеется, президенту не перечили и деньги выделяли исправно, хотя технократы никакого энтузиазма от присоединения новых территорий не испытывали. Те, кому приходилось заниматься войной по служебным обязанностям, воспринимали это как одну из многих задач. Существенная часть бюрократов их попросту игнорировала. Региональные чиновники присматривались к новым местам как к возможному карьерному лифту. Бизнес печально шутил, что «сейчас заставят скидываться, как в свое время на Крым».
Неуклюжие во всех смыслах референдумы были сигналом и Западу, и своим элитам, что у Кремля нет времени на формальности, а территориальные приобретения также являются частью войны. Присоединение украинских областей накануне дня рождения Путина стало своего рода подарком российскому лидеру. При этом сам он заявил, что удивлен решимостью голосования и высокой поддержкой воссоединения. Это значит, что ожидания президента на самом деле были ниже — соответственно, его похвала псевдореферендумов стала подтверждением правильности курса ФСБ и УВП. «К черту процедуры, когда речь идет о сакральных для Деда вещах. Дедушка должен быть доволен», — сформулировал один GRщик из госкомпании.
Ради комфорта и похвалы Путина его сотрудники все чаще стали в своих докладах опускать важные детали того, как выполняются его решения. Это вовсе не означает, что Путину намеренно лгут или его вводят в заблуждение. Однако он сам выстроил отношения с подчиненными таким образом, что для них имеет смысл доносить только картинку, совпадающую с ожиданиями лидера. А уж если подобная информация приходит со стороны ФСБ или каких-то других официальных служб, то разубедить Путина становится практически невозможно.
В результате зачастую президент получает приукрашенную картину, которая не просто соответствует его самым смелым ожиданиям, но и превосходит их. А сотрудники спокойно вздыхают: «Если Путин хвалит, значит, работа сделана как надо».